Она совсем не чует того, что я могу сорваться и что не буду в силах сдерживать себя?
Или Оля сейчас серьезна и честна в своих словах, что ей нравится выводить меня на новые витки агрессии, злости и возбуждение?
Может, мне и не сдерживаться?
Сколько можно позволять Оле ее капризы, истерики и глупости? Я ей многое прощал, когда она меня любила, когда насыщала своей лаской и близостью и когда радовала вкусными кексами и игривыми поцелуями, а сейчас ее за что терпеть?
За что позволять эти крики и провокации, в которых я теряюсь, как подбитый голодный зверь?
За нелюбовь?
За эту насмешку, с которой она сейчас смотрит на меня, измазанная моей кровью?
За то, что она предпочла мне книжных мужиков?
За то, что она нагло нарушила мой запрет на бабские разборки, в которых вынюхала подробности моей связи с Фаиной?
Эта женщина не будет прислушиваться ко мне и подчиняться моим правилам, потому что учуяла женской чуйкой: я хочу ее, меня прет от нее, как подростка в жестком пубертате, и поэтому она продолжит сбивать меня издевательскими провокациями и напоминать, что в ней нет любви.
Только женское высокомерие и насмешка над тем, что я мечусь перед ней как дурак.
Как идиот.
Переклинивает. Что-то в голове щелкает, выключая во мне все мысли, и я делаю резкий быстрый шаг к Оле, которая поджимает губы, а после шлепает меня ладонью прямо по носу."
"Мне словно череп раскраивают топором надвое. Боль раскрашивает мозг, и у меня перед глазами темнеет. Я забываю свое имя, и теряюсь в пространстве и времени.
Я, кажется, опять слышу хруст хрящей
Меня ведет в сторону.
— Держу-держу, — Оля подныривает мне под руку, — я тут… Идем… Потихонечку и помаленечку.
Я слышу ее голос будто через толстое стекло. Меня мутит, подъезд покачивается и расплывается перед глазами. По телу прокатывается сначала озноб, потом жар.
Весь подбородок в крови. Я ее пытаюсь сплюнуть.
— Соседи подумают, что в подъезде была драка, — вздыхает Оля, — осторожно тут две ступеньки.
— Тебе, похоже, нравятся мужики в крови, — хрипло отзываюсь я и провожу рукой по холодной стене в поисках опоры.
— Да, есть в этом что-то, — насмешливо соглашается Оля, а после задумчиво тянет. — А я думала, что я боюсь крови. А я не боюсь.
— Вот это да, — хмыкаю я.
— Да я полна сюрпризов.
Раздается писк домофона, а после скрипят петли подъездной двери, и я слышу старческий недовольный голос:
— А не рановато ли нажрался, соколик? Уже и морду расквасили!
— С дороги, бабка, — шипит Оля.
