Будешь бледнеть из-за каждой мысли, я тебя оставлю ещё на неделю здесь. В стенах этой палаты. А потом Рома заклюёт меня насмерть. Потому что ему не терпится забрать тебя из больницы. Всё будет хорошо. Не переживай. Рома рассказал мне о вашей ситуации. И если тех гарантий, что уже есть сейчас, тебе кажется недостаточно, то просто подумай о том, что теперь за вашими спинами маячит фигура Бесова-старшего.
Леонид Павлович усмехнулся:
— У них с Романом не самые тёплые отношения, но Бесов не намерен спускать произвол, творящийся по отношению к его родным.
Я согласно киваю и стараюсь не пережёвывать одни и те же мысли, гоняя их по кругу. Но несмотря ни на что, тревога отпускает меня, только когда Рома появляется рядом и обжигает меня своим нетерпеливым взглядом. Я тяну его к себе: невозможно желанного, противоречивого и любимого, зарываюсь пальцами в волосы. Ищу его губы и самозабвенно их целую, не в силах оторваться. Рома отодвигает меня от себя с лёгким стоном:
— Ты нарочно, да? У меня член колом стоит и скоро дым пойдёт, так сильно я тебя хочу.
А ты дразнишься и распаляешь меня ещё больше.
— Скоро меня выпишут, Рома?
— Сегодня после обеда.
— А сейчас только утро…
— Нетерпеливая, — улыбается Рома, — я сам уже заебался ждать, девочка моя. Я принёс тебе одежду.
— Опять выбрал мне волко-шапку и свитер с сердечками?
— Не совсем. Но если хочешь, куплю тебе свитер с чем угодно. С зайками, сердечками, оленями…
— И снежинками?
— Нет. Снежинка у меня будет только одна-единственная. И любимая.
Рома так часто говорит мне о любви, словно старается вбить в мою голову это утверждение, как аксиому. Говорит и пристально вглядывается в моё лицо, поверила или нет. Словно извиняется за всё то время, что вынудил меня тосковать и пребывать в неведении.
— Прекрати сходить с ума, Бес. Мы же теперь вместе.
— Да-а-а, вместе. Наконец-то, — выдыхает Рома и отодвигается, — нет, блядь, я так свихнусь. Переодевайся. А я пойду потороплю отчима. Хватит держать мою Снежинку в этих стенах.
Рома покидает палату, проносясь по ней тёмным вихрем.
А я надеваю всё то, что он мне принёс. Похоже, в этот раз Рома решил, чтобы я побыла одуванчиком или снежным ангелом: белый, белый и опять… белый. Оглядываю себя в зеркале, висящем на стене, глаза сверкают радостью и предвкушением, румянец проступает на щеках. Даже скулы уже не выглядят такими острыми.
— Любуешься на себя? Ты красавица, — Рома появляется рядом словно из ниоткуда, — отчим милостиво разрешил тебя забрать.
