На какую-то долю секунды ему показалось, что ничего не произошло, что все так и останется. Никакого кровавого гейзера, никакой излишней театральности. Но потом гейзер все-таки ударил, и кровь, как нефть из скважины, забила мощным и мрачным фонтаном. Она забрызгала красным и металл, и грязь, и траву, и руки тех, кто под проливным дождем пытался отпереть проволочную тюрьму. Сервас почувствовал в легких колющую, разрывающую боль, но упрямо продолжал вместе со всеми трясти проволочную ловушку, стоя на коленях в грязи.
* * *Сердце генерала все продолжало качать кровь, а сам он, безразличный к стараниям высвободить его из проволоки, уже видел, как к нему подходит смерть. И вот что произошло: он вдруг оказался в доме, где провел детство. Среди высоких дубов в парке и зелени, сияющей под лучами июньского солнца. Воскресенье в деревне. Отец в форме капитана инфантерии, сверкающей огромным количеством пуговиц, и дед – он помнил дело Дрейфуса и Великую войну 40-х годов, – сидящий на стуле под липой в соломенной шляпе, и его тень смешивается с тенью листвы.
Летняя жара, гудение насекомых, лебеди в пруду, запах глицинии и нежный аромат маминого летнего платья с оборками. Ему десять лет. Из дома слышны звуки радио. Шейла[76] поет «L’Heure de la sortiе», а Польнарефф [77]– «La Poupée qui fait non». А в это время мальчик в коротких штанишках, у которого еще вся жизнь впереди, бегает по парку с самодельным деревянным ружьем и кричит: «Пах! Пах!»
И постепенно его глаза, омытые дождем, глядящие сейчас в детство, в прошлое, и знающие, что единственное проигранное им сражение развернулось только что, начали тускнеть.
А потом остановились и стали матовыми, как старое синее стекло.
* * *Они изо всех сил работали ножницами по металлу, чтобы высвободить генерала из заточения в проволочной тюрьме. Камуфляжная форма, напитавшаяся водой, была забрызгана кровью. Наконец, работая в две пары ножниц, им удалось его освободить и уложить на траву. Но он уже не дышал.
Эпилог
Последние капли вылились на землю, и ливень прекратился. Цветные огни проблесковых маячков вспыхивали в лужах и на мокром гравии. Густая мешанина звуков – голоса, крики, треск переговорных устройств, – окружавшая их, утихла, потому что стала им безразлична.
Прислонившись к открытой задней дверце «Скорой помощи», Сервас оглядывался вокруг и сомневался, что вслед за всем этим хаосом когда-нибудь наступит порядок. Леа стояла рядом с ним.
