Пока она идет к столу, чтобы налить из графина в стакан воду, я готов ринуться в мир и выкинуть какую-то поистине зашкварную хуету только потому, что меня, мать вашу, бесит, когда меня не воспринимают всерьез.
– Пусть Мирослава вечером на четыре персоны накроет, – продавливаю я решительно. – Соня останется на ночь.
Мама первым же глотком давится.
– В каком смысле – на ночь? В нашем доме? Спать с ней в обнимку собираешься?
Вижу, как трудно ей сдерживать эмоции. Прорываются стальными нотками. Но именно они вызывают глубоко внутри меня удовлетворение.
Наконец, до нее начало доходить.
– Саша, сынок… – тон заметно на спад идет. – Я тебя прошу, только не надо к ней привязываться. Не стоит. Поверь, я знаю, что говорю. Я думаю о тебе. Слышишь меня? Александр? Я запрещаю…
– Я не спрашиваю твоего разрешения, – жестко обрываю мать я.
Да, возможно, это тот самый раз, когда она готова повысить голос, чтобы разойтись бессильным и бессмысленным ором, как периодически случается с нормальными родителями.
Но ей все-таки удается сдержаться.
– Не стоит быть таким беспечным, сынок, – выводит назидательно, будто бы равнодушно. Ну да, вдруг я еще не почувствовал себя тупейшим дерьмом! Надо дожимать! Знакомая тактика. – Этот мир не прощает ошибок.
В груди так грохочет, что с трудом слышу это «доброжелательное» предсказание, сделанное с расчетливым намерением окончательно выбить у меня почву из-под ног.
– Пусть этот мир сосет мой хуй, – грубо толкаю я и, не заостряя внимания на растерянности, которая разбивает зачерствевший покерфейс матери, покидаю кабинет.
За дверью говорю себе тормознуть.
Я не должен рваться к Богдановой. Я не должен нестись на всех парах. Я не должен вести себя так, словно чувствую хоть что-нибудь, кроме холодной ярости.
Однако я несусь.
Скорее всего, именно в тот момент, когда вижу ее у бассейна, я и разбиваюсь насмерть. Но, разумеется, отрицаю. Еще долго буду отрицать.
Не в этом суть! Сука, не в этом же?
Она голая.
Господи, она голая!
То есть, в купальнике, конечно. Но этого достаточно, чтобы у меня вырвало все заглушки и разнесло к херам нутро.
Что с ней, блядь, не так? Что такого особенного? Что, мать вашу?
Соня обхватывает себя руками и замирает. С широко раскрытыми глазами наблюдает мое агрессивное приближение. И, черт возьми, выглядит так, словно по-настоящему меня боится."
"Я понимаю, что не могу налететь на нее. Понимаю, что разрушу ее, как смерч.
