Партбюро в отношении его не располагало никакими вескими данными: ни «с одной стороны», ни «с другой стороны».
Бурным было это заседание, на котором говорили о честности, принципиальности, законности, об ответственности коммуниста за порученное дело, о тех, кто пытается использовать обстановку в своих грязных и мелких целях, не останавливаясь перед наветами, клеветой и преступлениями…
Заседание закончилось далеко за полночь.
И снова мы с Виктором, как в памятную декабрьскую ночь прошлого года, вместе возвращались домой.
И снова была безлюдная ночная улица.
Похрустывал под сапогами тонкий, как бумага, ледок на прихваченных ночным морозцем лужах. Отсвечивали неярким светом уличных фонарей зеркальные витрины магазинов, вывески, темные окна жилых домов.
Москва спала. Спала спокойно, но чутко. Спали люди, станки, деревья с набухающими почками.
Но час-другой, и в предрассветных сумерках одно за другим засветятся окна. Они возвестят о начале трудового дня — одного из трехсот шестидесяти пяти дней третьего, решающего года второй пятилетки…
Загудят заводские гудки, застучат двери проходных.
Даешь пятилетку в четыре года!
Чугун, сталь, хитроумные приборы, самолеты, тракторы, ткани и… истина — наш вклад в общественное производство, наша продукция. Она нужна людям не меньше, чем одежда и обувь. Какая уж тут абстракция! Трудно отыскать что-либо более конкретное и весомое, чем законность, справедливость и принципиальность. Правда, их нельзя измерить тоннами, пудами или метрами. Но они стоят и споров, и мучительных поисков, и бессонных ночей.
Они необходимы, и это главное.
«Горновые выплавляющие истину», — подумал я.
— Чего улыбаешься? — спросил Сухоруков.
— Да так, пришло в голову забавное сравнение…
— Забавное?
— Неожиданное.
Так же, как и в прошлый раз, расстались мы у Мясницких ворот, которые теперь уже назывались Кировскими. Виктор предложил зайти к нему, но я отказался:
— Поздно.
Он взглянул на часы.
— Пожалуй, ты прав. Ну, тогда загляни на этих днях. Посидим, старое вспомянем… Выберешь вечер?
— Конечно.
Я долго провожал его глазами. Виктор сутулился. Раньше он всегда ходил прямо, четкой походкой военного.
На бульваре снег еще сохранился, но был он уже ноздреватый, тяжелый и серый. Легкий ветерок покачивал над моей головой толстую паутину черных ветвей…
Только подходя к дому, я вспомнил, что оставил на работе подаренную мне Цатуровым отмычку. Опять мучиться с этим капризным приспособлением! Но замок на этот раз открылся без сопротивления.
