— Держите меня, а то я его сейчас буду бить! — сказал он. — Ведь это картины Богоявленского!
— Очередное предположение?
— Факт.
— Тогда давай доказательства.
Сухоруков засмеялся, а Валентин солидно сказал:"
"— Можешь не сомневаться: мы с Фрейманом все картины сверяли по списку. «Бичевание Христа» Пизано, «Святое семейство» Корреджо, «Христос»… Все тютелька в тютельку.
— Точно, — подтвердил Сухоруков, — могу поставить свою подпись.
— Ясно… — пробормотал я.
— Счастливый человек! — сказал Илюша. — Ему все ясно, а мне лично нет.
По-моему, два вопроса по-прежнему остались открытыми…
— А именно?
— Собираешься ли ты нас кормить и справляют ли марсиане годовщину рабоче-крестьянской милиции?
Первый вопрос тут же был решен положительно. А второй до сих пор так и остался открытым…
За столом мы вновь и вновь перебирали все связанное с расследованием этого «мутного дела», и Валентин клялся, что обязательно напишет о нем. Но он так и не написал. Пришлось мне это сделать за него.
ПОКУШЕНИЕ
I
Словно повинуясь приказу, я заставил себя открыть глаза и понял, что проснулся от звуков включенного радио.
Точно так же на меня действовал ночной телефонный звонок, даже тихий, едва слышный из-под наваленных на аппарат подушек. Жену, спавшую очень чутко он не будил, а я, умевший спать при любом шуме, мгновенно протягивал руку к трубке: «Белецкий слушает». Риту это всегда удивляло. Но ничего странного тут не было — условный рефлекс. Одна из привычек, выработанных службой в уголовном розыске.
Их было много, этих привычек, может быть, даже слишком много… Постоянная настороженность, привычка к быстрым реакциям, привычка замечать особенности случайного прохожего, привычка запоминать все происходящее и разбирать на составные части мотивы любого поступка — не только чужого, но и своего… Эти привычки помогали в работе, но нередко затрудняли жизнь, ту жизнь, которую принято называть личной.
В комнате было темно. Темнота и приглушенный ею голос диктора, четко выговаривающий слова:
«…Еще не добит классовый враг.
Мы будем охранять жизнь наших вождей, как знамя на поле битвы. Их жизнь принадлежит не только им, она принадлежит всей стране, рабочему классу Советского Союза и всего мира…»
Я зажмурил глаза, потом снова открыл. Теперь я хорошо видел вырезанный шторами синий треугольник замерзшего окна. В нем желтым светом вспыхнул один огонек, потом другой. Это начинали свой день жильцы в доме напротив.
Я нащупал на стуле пачку папирос.
