Тогда же на Дворцовой площади мы приняли присягу: «Я, сын трудового народа… обязуюсь стоять на страже революционной законности и порядка и защищать интересы рабочих и крестьян, беспрекословно исполнять все приказы и распоряжения своих начальников, поставленных властью рабоче-крестьянского правительства… быть честным, трезвым, исполнительным и вежливым; в случае опасности, угрожающей Советской власти, прийти на помощь Красной Армии…»
Голоса тысяч людей слились в один голос, который заполнял собой Дворцовую площадь: «Я сын трудового народа… обязуюсь стоять на страже революционной законности и порядка…»
Потом был митинг.
Начальник губернской милиции прочитал приказ.
«…Быть постоянно на посту завоеваний Октябрьской революции — вот одна из наших неотложных задач… Все, что добыто морем крови и жизнями многих тысяч лучших сынов трудовой России, — все это отдается под охрану красному милиционеру…»
Затем начался церемониальный марш. Колонны людей, призванных охранять завоевания революции, четко отбивая шаг, идут по Невскому проспекту, вдоль которого толпы рабочих.
Кругом флаги, транспаранты. У Литейного громадное полотнище: «Путиловцы приветствуют красную милицию!»
А вечером на Дворцовой площади пылает гигантский костер, сложенный в форме пятиконечной звезды.
— Граждане петроградцы! — волнуясь, говорит парень в щеголеватой шинели. — Этот костер — костер революции. И сейчас на ваших глазах мы сожжем на нем чучело городового. Это будет означать, что старое никогда не вернется! Это будет означать, что полиции больше нет! Пусть от полиции останется один пепел!
И в костер летит, разбрызгивая искры, чучело городового.
К нему жадно тянутся языки пламени. И вот его уже больше нет. Лежит на тлеющих головнях одна только обгорелая шашка…
Гремят оркестры, взлетают в черное небо зеленые, красные и оранжевые ракеты…
Я взглянул на часы — только восемь часов. Еще тридцать минут до начала рабочего дня.
— Белецкий!
Ко мне шел, почти бежал подгоняемый ветром плотный человек в раздутой колоколом шинели.
Это был Чашин — эксперт-инструктор Петрогуброзыска по научной части.
Он сунул мне свою твердую, как сосулька, руку. Жмурясь от ветра, сказал:
— В командировку? С поезда? Как дела? Порядок?
Чашина интересовали только его работа и его музей. Ко всем сотрудникам розыска он относился чисто потребительски: тот может достать интересные экспонаты, а тот — помочь организовать броскую экспозицию. В этом я сейчас был для него бесполезен.
