– Он подсунул ей резиновые тапки. – Чтоб ты не лезла сейчас в свои кеды. Обувайся, и пойдем в тепло.
Эти тапки ее поразили. Словно ее романтический любовник открылся совсем с другой стороны!
Она засмеялась и сунула ноги в шлепанцы. И спросила:
– Ты заботливый?
– Я не знаю, – ответил он. – Посмотрим.
Они вошли в дом, где горело желтое электричество, на стене висели плащи и штормовки, а под ними стояли болотные сапоги и высокие ботинки – другой мир, непривычный и странный.
Новый.
Саша была уверена, что непременно в нем обживется.
– Я принесу тебе переодеться. У меня есть чистые футболки и свитера.
Пока он метался, Саша зашла в комнату с железной дверью и осмотрелась. Здесь были огромный письменный стол, заваленный бумагами и ручками, компьютерный монитор с тающим белым яблоком, стеллажи от пола до потолка, уставленные книгами, удобное кресло, широкий диван и странный рисунок над ним. На рисунке был изображен бородатый муж в тоге. Он сидел и задумчиво чертил палочкой на стене.
– Саш, ты где?
– Я здесь, – откликнулась она.
– Что это за картина?
Он мельком глянул на стену.
– Это Витторе Карпаччо, художник пятнадцатого века. Мне нравится название. «Философ в студии, занятый геометрическими измерениями».
– Тебе на совершеннолетие подарил папа римский?
Федор засмеялся.
– Почти. Это репродукция, подлинник в Пушкинском музее. Одевайся, холодно!
– А сам ты голый.
– Я сейчас тоже оденусь.
Саша напялила футболку и толстовку – словно в мешок нырнула, – а штаны уж никак невозможно было удержать, они все время падали.
Вернулся Федор и привязал к ней штаны веревкой.
Только тут Саша почувствовала, как сильно замерзла, но какое это имеет значение!..
Вдвоем они уселись на тесной кухоньке и стали смотреть друг на друга.
– Я так рад тебя видеть, – сказал он. – И я тебя боюсь.
– А я тебя уже нет, – призналась Саша. – Сегодня перестала. А раньше тоже боялась.
– Как ты могла меня бояться? – спросил он. – Ты же… совершенная, как божество.
– Нет. Я запуганная, обиженная и хорошо разбираюсь только в бизнесе.
– Саша, это я. Я запуганный, обиженный и хорошо разбираюсь только в своей науке. И то не слишком.
– Кого ты боишься? Кроме меня? Мародеров на Юкатане?
Он улыбнулся. Она запомнила, и ему это было странно и приятно.
– Боюсь, что я такой же, как мать. Боюсь, что никому и никогда не подойдет мой образ жизни. Одиночества боюсь. Все-таки по-настоящему я никогда не был один, пока была жива Лидочка. Я иногда так ее называл.
– У тебя есть дети?
Он кивнул.
