"
"Боясь ожидавшего его приема, Цицерон остался в своей каюте под палубой, а мы с Марком сошли на берег, чтобы найти жилье. Для первой ночи мы не смогли отыскать ничего лучшего, чем шумная гостиница рядом с портом. Мы решили, что для Цицерона безопаснее сойти на берег в сумерках, в обычной тоге, взятой им у Марка, а не в собственной, с пурпурной сенаторской каймой. Дело осложнялось присутствием шести ликторов, напоминавших хор в трагедии: нелепо, но не располагавший никакой властью Цицерон все еще обладал империем как наместник Киликии.
Он по-прежнему выступал против того, чтобы нарушить закон и отослать своих спутников прочь, да они и не оставили бы его, не получив оплаты. Поэтому ликторам пришлось спрятать лица в складках ткани. Для них тоже были сняты комнаты.
Цицерон счел все это настолько унизительным, что после бессонной ночи решил объявить о своем присутствии самому верховному представителю Цезаря в городе и принять любую участь, на которую его обрекут. Он велел мне поискать среди его писем послание от Долабеллы, обещавшего ему безопасность («Все, что тебе, применительно к твоему достоинству, ни потребуется испросить у императора, тебе, при доброте Цезаря, будет легче всего лично у него испросить»).
Отправившись к военному начальнику, я взял письмо с собой.
Новым властителем этой области оказался Публий Ватиний, известный всем как самый уродливый человек в Риме и старый противник Цицерона. Именно Ватиний, будучи трибуном, первым предложил закон, дававший Цезарю обе Галлии и войско на пять лет.
Он сражался вместе со своим вождем при Диррахии и вернулся, чтобы принять под начало всю Южную Италию. К счастью для Цицерона, он помирился с Ватинием несколько лет назад, когда по просьбе Цезаря защищал его от обвинения во взяточничестве. Как только Ватиний услышал о моем появлении, меня сразу же провели к нему, и он приветствовал меня самым дружеским образом.
Всеблагие боги, он и вправду был уродлив! Косоглазый, с золотушными наростами цвета родимых пятен на лице и шее… Но разве имело значение, как он выглядел? Едва взглянув на письмо Долабеллы, он заверил меня, что для него большая честь приветствовать вернувшегося в Италию Цицерона, что он будет защищать его достоинство, как, без сомнения, этого пожелал бы Цезарь, и постарается найти для него подобающее жилище в ожидании распоряжений из Рима.
Последние слова прозвучали зловеще.
— Могу я спросить, кто даст эти распоряжения? — осторожно полюбопытствовал я.
— Вообще-то… Это хороший вопрос.
