На наш легион возложили почетную обязанность идти впереди, поэтому он уходил следующим. Цицерон стоял у ворот и, когда его брат, сын и племянник проследовали мимо, поднял руку и крикнул прощальные слова — каждому по очереди. На этот раз он даже не пытался скрыть слезы. Два часа спустя все палатки были разобраны; костры догорали, последние вьючные мулы выходили, покачиваясь, из опустевшего лагеря.
Когда войско ушло, мы приступили к тридцатимильному верховому переходу до Диррахия, сопровождаемые ликторами Цицерона. Наш путь лежал мимо старой защитной линии Цезаря, и вскоре мы наткнулись на то место, где Лабиен перебил пленных.
У них были перерезаны глотки. Рабы хоронили трупы в одном из старых защитных рвов. Вонь плоти, гниющей на летней жаре, и вид хищных птиц, кружащих над головой, были одними из многих воспоминаний об этой войне, которые я предпочел бы стереть из памяти. Мы пришпорили лошадей, поспешили к Диррахию и добрались до него засветло.
На этот раз из соображений безопасности нас разместили на постой подальше от утесов — в пределах городских стен.
Вообще-то, начальствование над гарнизоном следовало бы вручить Цицерону, который был старейшим из бывших консулов и все еще обладал империем как наместник Киликии. Но из-за недоверия, которое теперь питали к нему, Помпей предпочел Катона, никогда не поднимавшегося выше претора. Цицерона это не оскорбило, — наоборот, он рад был избежать ответственности, так как отряды, которые Помпей не взял с собой, меньше всего заслуживали доверия, и Цицерон всерьез сомневался в их верности, если бы дело дошло до боя.
Дни тянулись очень медленно. Те сенаторы, которые, подобно Цицерону, не ушли с войском, вели себя так, будто война была уже выиграна. Например, они составляли списки оставшихся в Риме — тех, кто будет убит по нашем возвращении, и тех, чью собственность изымут, чтобы оплатить военные расходы. Одним из богачей, объявленных ими вне закона, был Аттик. Потом они ссорились друг с другом из-за того, кто чей дом получит, а некоторые сенаторы бесстыдно сражались из-за должностей и мест, которые должны были освободиться со смертью Цезаря и его подручных, — помню, Спинтер непреклонно настаивал на том, что должен стать верховным понтификом.
Цицерон заметил мне:
— Выходит так, что победа в этой войне станет хуже поражения.
Сам он был полон тревог и забот. Его дочь все еще нуждалась в деньгах, и вторая часть ее приданого оставалась невыплаченной, несмотря на то что Цицерон велел жене продать кое-какое имущество.
