О заговоре в таверне стало известно, и это стало очередным прибавлением к слухам, ходившим теперь о Милоне: он превратил свой дом в склад мечей, щитов и копий, у него по всему городу спрятаны факелы, чтобы сжечь Рим дотла, он перевозит оружие по Тибру в свою виллу в Окрикуле, наемные убийцы, прикончившие Клодия, во время выборов будут охотиться на противников Милона…
Когда сенат собрался в следующий раз, не кто иной, как Марк Бибул, бывший соконсул Цезаря и его давнишний яростный враг, предложил, чтобы в этих чрезвычайных обстоятельствах Помпей стал единственным консулом.
Событие, примечательное само по себе, но вдобавок к этому совершенно неожиданно повел себя Катон. Когда он поднялся на ноги, в зале воцарилась тишина.
— Сам бы я не сделал такого предложения, — сказал Катон, — но, поскольку его внесли, предлагаю принять его — как разумную меру, отражающую интересы всех. Хоть какое-нибудь правительство лучше никакого, единственный консул лучше диктатуры, и Помпей станет править мудро с большей вероятностью, чем кто-либо другой.
Услышать такое от Катона было почти невероятно — впервые за всю свою жизнь он сказал «интересы всех», — и никто не выглядел более ошеломленным, чем Помпей. Говорили, что позже он пригласил Катона к себе, желая лично поблагодарить его и попросить стать его советником в государственных делах.
— Ты не должен меня благодарить, — ответил ему Катон, — ведь я сделал лишь то, что считал наилучшим для республики. Если ты пожелаешь поговорить со мной наедине, я, конечно, буду в твоем распоряжении.
Но я не скажу тебе с глазу на глаз того, чего не сказал бы где-нибудь еще, и не стану держать язык за зубами на публике, чтобы доставить тебе удовольствие.
Цицерон наблюдал за их сближением, остро предчувствуя беду.
— Почему, по-твоему, люди вроде Катона и Бибула внезапно связали свою судьбу с Помпеем? Думаешь, они поверили во всю эту чепуху о заговоре с целью убить его? Думаешь, они внезапно изменили мнение о нем? — рассуждал он. — Вовсе нет! Они вручили ему исключительную власть потому, что видят в нем свою главную надежду сдержать честолюбие Цезаря.
Уверен, Помпей сознает это и верит, что может управлять ими. Но он ошибается. Не забывай, что я его знаю. Его слабость — тщеславие. Они примутся льстить ему, заваливать его властью и почестями, а он даже не будет замечать, что они делают, — и в один прекрасный день станет слишком поздно: они направят его на путь столкновения с Цезарем. И тогда начнется война.
