Все его тело и лицо как будто обмякли, и он выкрикнул с ужасным, сдавленным всхлипом:
— Она мертва!"
"По громадной комнате пронесся оглушительный стон, явно полный искреннего потрясения и боли, но также и тревоги, ведь здесь собрались государственные деятели и произошло нечто большее, нежели смерть молодой женщины, каким бы печальным ни было это событие. Цицерон, тоже залитый слезами, обнял триумвира и попытался утешить его. Спустя несколько мгновений Помпей попросил его войти и взглянуть на тело.
Зная, как брезгливо Цицерон относится к смерти, я подумал, что он попробует отказаться.
Но это было невозможно. Его приглашали не только как друга, он должен был стать официальным свидетелем, представляющим сенат в деле государственной важности. Он ушел, держа Помпея за руку, и чуть погодя вернулся; все собрались вокруг него.
— Вскоре после родов у госпожи Юлии опять началось кровотечение, — доложил Цицерон, — и остановить его не смогли. Конец был мирным, и она вела себя храбро, как и подобает при ее происхождении.
— А ребенок? — спросил кто-то из собравшихся.
— Он не переживет этого дня.
Последовали новые стоны. Все разошлись, чтобы разнести эту весть по городу. Цицерон повернулся ко мне:
— Бедная девочка выглядела белее простыни, в которую ее завернули. А мальчик был слепым и обмякшим. Искренне сочувствую Цезарю. Юлия была его единственным ребенком. Можно подумать, что пророчества Катона о гневе богов начинают сбываться.
Мы вернулись домой, и Цицерон написал Цезарю письмо с соболезнованиями. Как назло, тот находился в самом недоступном месте из всех возможных: он снова вторгся в Британию, на этот раз с войском в двадцать семь тысяч человек, среди которых был и Квинт.
Лишь по возвращении в Галлию, несколько месяцев спустя, он обнаружил связки писем с сообщением о смерти дочери. По общим отзывам, Цезарь не выказал ни потрясения, ни каких-либо других чувств — только удалился в свои покои. Триумвир ни разу не заговорил об этом и после трехдневного официального траура вернулся к своим делам.
Полагаю, тайна всех его успехов заключалась в том, что он был совершенно равнодушен к чьей бы то ни было смерти — друга или врага, своего единственного ребенка и даже в конечном счете к своей собственной: природная холодность, которую он скрывал под лоском своего знаменитого обаяния.
Помпей был полной противоположностью Цезаря — весь как на ладони. Он любил всех своих жен, относясь к ним с огромной (некоторые говорили — с чрезмерной) нежностью, а Юлию — больше всех.
