Красс же защищал человека, которого собирался сменить в должности наместника, и Цицерон упрекнул его в том, что он ставит свои личные интересы выше интересов республики. На это Красс язвительно заметил, что Цицерон был изгнанником.
— Лучше честный изгнанник, — ответствовал мой хозяин, — чем отпетый вор.
Красс подошел к нему, выпятив грудь, и двух немолодых государственных деятелей пришлось силой удерживать от драки.
Помпей отвел Цицерона в сторону и сказал, что не допустит такого обращения со своим соконсулом, а Цезарь прислал из Галлии суровое письмо, пояснив, что он расценивает любые нападки на Красса как оскорбление, нанесенное ему.
По-моему, их беспокоило то, что народ был решительно настроен против похода Красса и это начало подрывать власть триумвирата. Катон и его сторонники провозгласили незаконной и безнравственной войну в стране, с которой у республики есть договор о дружбе. Они предъявили предзнаменования, показывавшие, что это оскорбляет богов и послужит причиной падения Рима.
Красс был немало обеспокоен сложившимся положением и стал искать публичного примирения с Цицероном. Он связался с ним через Фурия Крассипа, своего друга и зятя Цицерона, и тот предложил дать для обоих обед накануне отъезда Красса. Отказаться от приглашения означало выказать неуважение к Помпею и Цезарю, так что Цицерону поневоле пришлось пойти.
— Но я хочу, чтобы ты был у меня под рукой как свидетель, — сказал он мне. — Этот негодяй припишет мне слова, которых я не говорил, и заявит, что я будто бы оказывал ему поддержку.
Само собой, я не присутствовал на самой трапезе. Но мне очень хорошо запомнилось кое-что из случившегося в тот вечер. У Крассипа был прекрасный дом, стоявший посреди сада, на берегу Тибра, примерно в миле к югу от города. Цицерон и Теренция прибыли туда первыми и смогли побыть с Туллией, у которой недавно случился выкидыш. Она выглядела бледной — несчастное дитя! — и худой, и я заметил, как холодно обращается с нею муж, пеняя за тот или иной недосмотр — поникшие цветы в букетах, неважно выглядящие закуски.
Красс появился часом позже с целой вереницей повозок, прогремевших по внутреннему двору. С ним была его жена Тертулла — пожилая матрона с кислым лицом, почти такая же лысая, как и он сам, — сын Публий и его невеста Корнелия, очень изящная семнадцатилетняя девушка, дочь Сципиона Назики, считавшаяся одной из самых желанных невест среди богатых наследниц Рима.
