Он протянул ему руку, но старик остался неподвижен, поэтому Цицерон тут же изогнул руку в пригласительном жесте:
— Прошу вас. Мне очень приятно.
— Ничего приятного в этом нет, — сказал Катул.
— Это возмутительно, — произнес Гортензий.
— Это война, — заявил Исаврик. — Именно так.
— Ну что ж. Мне очень огорчительно слышать это, — сказал Цицерон светским тоном. Он не всегда принимал их всерьез. Как многие богатые старики, они воспринимали малейшее причиненное им неудобство как признак конца света.
— Вчера трибуны передали это судебное предписание Рабирию.
Гортензий щелкнул пальцами, и его помощник передал Цицерону свиток с большой печатью.
Услышав свое имя, Рабирий жалобно спросил:
— Я могу поехать домой?
— Позже, — жестко ответил Гортензий, и старик склонил голову.
— Судебное предписание Рабирию? — повторил Цицерон, с сомнением глядя на старика. — А какое преступление он мог совершить?
Хозяин громко зачитал постановление вслух, чтобы я мог его записать.
— Лицо, указанное здесь, обвиняется в убийстве трибуна Сатурнина и нарушении священных границ здания сената.
— Он поднял голову в недоумении. — Сатурнин? Но ведь его убили… лет сорок назад?
— Тридцать шесть, — поправил Катул.
— Катул знает точно, — добавил Исаврик. — Потому что он там был. Так же, как и я.
— Сатурнин! Вот был негодяй! Его убийство — это не преступление, а благое дело! — Катул выплюнул это имя так, будто оно было ядом, попавшим ему в рот, и уставился куда-то вдаль, точно рассматривал на стене храма фреску «Убийство Сатурнина в здании сената».
— Я вижу его так же ясно, как тебя, Цицерон. Трибун-популяр[45] в худшем смысле слова. Он убил нашего кандидата в консулы, и сенат объявил его врагом народа. После этого от него отвернулся даже плебс. Но прежде чем мы смогли схватить его, он с частью своей шайки укрылся на Капитолии. Тогда мы перекрыли подачу воды. Это предложил сделать ты, Ватия.
— Точно. — Глаза старого военачальника заблестели от воспоминаний. — Уже тогда я хорошо знал, как вести осаду.
— Естественно, через несколько дней они сдались, и их заперли в здании сената до суда.
Но мы боялись, что им опять удастся убежать, поэтому забрались на крышу и стали забрасывать их кусками черепицы. Им негде было спрятаться. Они бегали туда-сюда и визжали, как крысы в канаве. К тому времени, как Сатурнин перестал шевелиться, его с трудом можно было узнать.
— И что же, Рабирий был вместе с вами на крыше? — спросил Цицерон. Я поднял глаза от записей и посмотрел на старика.
