— Чушь! — послышался крик с противоположной стороны зала, и я сразу узнал голос Цицерона. — Тебя купили!
Аттик схватил меня за руку.
— Начинается! — прошептал он.
— Моя совесть… — попытался заговорить Муций, но был прерван новым выкриком Цицерона:
— О какой совести ты говоришь, лжец! Ты продался, как шлюха!
Зал приглушенно загудел: несколько сотен мужчин начали одновременно переговариваться друг с другом, а Цицерон поднялся со своего места и распростер руки, требуя слова. В тот же миг я услышал позади себя голос человека, требующего, чтобы его пропустили в зал.
Это был опоздавший Гортензий. Войдя внутрь, он торопливо прошел по проходу, отвесил поклон консулу, сел рядом с Катулом и принялся что-то шептать ему на ухо. Сторонники Цицерона из числа педариев вопили, требуя предоставить ему слово, и, учитывая, что он был претором и, следовательно, стоял выше Муция, это требование было удовлетворено.
Муций с большой неохотой позволил сидевшим рядом с ним сенаторам усадить себя на место, а Цицерон тем временем вытянул руку в его сторону и, напоминая статую разгневанной Юстиции[40], провозгласил:"
"— Шлюха ты, Муций, да вдобавок еще и вероломная, ведь не далее как вчера ты заявил народному собранию, что я недостоин быть консулом.
Я — первый, к кому ты обратился за защитой, будучи обвинен в воровстве! Выходит, тебя защищать я достоин, а римский народ — недостоин? Но какое мне дело до твоих слов, если всем известно, что тебе заплатили за клевету на меня!
Муций стал красным, как свекла.
Он стал трясти кулаком и выкрикивать оскорбления в адрес Цицерона, которые, впрочем, тонули в общем гвалте. Цицерон смерил его полным презрения взглядом, а затем поднял руку, добиваясь тишины.
— Кто же такой этот Муций? — вопросил он, с отвращением выплюнув имя противника, словно попавшую в рот муху. — Муций — всего лишь публичная девка среди целого скопища проституток. Их хозяин — человек благородного происхождения, чей излюбленный инструмент — подкуп, и, поверьте, он играет на нем искусно, как на флейте.
Он подкупает судей, избирателей, трибунов. Стоит ли удивляться тому, что наш закон против подкупа для него кость в горле. И какой же способ он избрал, чтобы провалить его? Подкуп! — Цицерон помолчал, а затем, понизив голос, продолжил: — Я должен поделиться с сенатом кое-какими сведениями. — (В зале повисла тишина.
