— Десять, — с тревогой ответил Вибий, — а может, двадцать.
— И пошлина ни разу не платилась? Сохранились какие-нибудь записи?
— Нет.
— Откуда Веррес брал эти товары? — продолжил допрос Цицерон.
Вибий позеленел от страха:
— Сенатор, умоляю…
— Мне надо бы задержать тебя, привезти в Рим в цепях и поставить на свидетельское место посреди форума, перед тысячами глаз, а потом скормить то, что от тебя останется, собакам у Капитолийского храма.
— С других кораблей, сенатор, — еле слышно пропищал Вибий. — Он брал грузы с кораблей.
— С каких кораблей? Откуда они прибывали?
— Из разных мест, сенатор. Из Азии, Сирии, Тира, Александрии.
— Что же происходило с этими кораблями? Веррес изъял их?
— Да, сенатор.
— На каком основании?
— Сказал, что на них плыли лазутчики.
— Ах, ну да, конечно! Никто на свете не изловил столько лазутчиков, сколько наш бдительный наместник, — добавил Цицерон, обращаясь ко мне. — А скажи мне, — снова повернулся он к Вибию, — какая участь постигла матросов?
— Брошены в каменоломни, сенатор.
— А что произошло с ними там?
Ответа не последовало."
"Каменоломнями называлась самая ужасная тюрьма в Сицилии, а может, и во всем свете. По крайней мере, лично я не слышал о более страшном месте. Это подземелье длиной в шестьсот и шириной в двести шагов, вырытое глубоко в склоне горного плато под названием Эпиполы, которое возвышается над Сиракузами с севера. Здесь, в этой адской норе, откуда не доносился ни один крик, задыхаясь от жары летом и замерзая зимой, измученные жестокостью своих тюремщиков, унижаемые другими заключенными, страдали и умирали жертвы Верреса.
За стойкое отвращение ко всему, что связано с военным делом, враги Цицерона нередко упрекали его в трусости, и временами он действительно выказывал брезгливость и малодушие. Но в тот день, я готов в этом поклясться, он проявил мужество и бесстрашие.
Вернувшись в дом, где мы остановились, Цицерон взял с собой Луция, а молодому Фруги велел продолжать разбираться в свитках, захваченных нами у откупщиков.
Затем, вооруженные лишь тростями и предписанием Глабриона, в окружении уже привычной толпы сторонников Цицерона, мы стали подниматься по крутой тропе, ведущей на Эпиполы. Как обычно, весть о приходе Цицерона и о данном ему поручении опередила его: начальник стражи преградил нам путь. Цицерон произнес гневную речь, пригрозил главному стражнику самыми ужасными карами, если он будет чинить нам препятствия, и тот пропустил нас за внешнюю стену.
