В пальцы впитался дым сигарет.
Я состоял на четверть из него, наполовину из бухла, и там какая-то часть крови и прочей херни.
Чувств только не было. Их выморозило.
Похмелье сменилось пьянкой, это непрекращающаяся какая-то история из алкоголя, отдоходняков от него и снова алкоголя.
Горло раздирал сигаретный дым. Я долбил в стены кулаками, чтобы разбить к чертям всем костяшки.
А потом я подумал, что мне плевать.
Мне плевать на то, что Ульяна ушла. Я просто верну ее обратно! Она моя жена, в конце концов. Только моя.
Она у меня глубоко под кожей и даже не могла, наверно, посмотреть на кого-то другого. Я просто ее верну!
Притащу домой, и все будет как прежде.
Подумаешь, уехала, нашла другого. Она просто ошиблась! Она, наверно, устала, и ей захотелось отдохнуть. Ничего страшного. Ничего, ничего.
Я ее верну. Она только моя. Самая бесценная. Самая лучшая, самая идеальная.
Тимур все никак не мог прилететь из Египта или где он там зависал. Я забил на него. Как будто других способов нет. Я напряг старых знакомых, с которыми зарекался вообще иметь связь.
Мне просто надо было узнать, где Ульяна и как с ней связаться. Я дергал общих друзей, чтобы пытались найти контакты.
Я погрузился во все это, чтобы просто сбежать от мысли, что Ульяне я реально не нужен был. Я что-то делал, с кем-то встречался, пил много, из-за этого не чувствуя вкуса сигарет, горло постоянно саднило, словно простуда никак не могла пройти.
Мне кажется, в своей одержимости я почти сошёл с ума.
До меня не могла достучаться сестрёнка.
Она приезжала, я точно помнил. И что-то говорила, наверно, важное, но мне было плевать. Чувства сострадания к семье, которая видела, как я занимался самоубийством, я не ощущал. Мне просто надо было вернуть Ульяну, и тогда все наладится.
Но ни черта не налаживалось.
Мать приехала через неделю и потребовала:
— Прекрати пить!
Я поперхнулся текилой, которую хлестал из горла. Вскинул бровь.
— Я не хочу сейчас об этом говорить, — вяло отмахнулся я. — Просто оставь меня в покое. Как вернётся Ульяна, все обсудим.
Мать затряслась, как мне показалось, от ужаса, но на самом деле от гнева:
— Ты смеешь ещё мне говорить, что это дрянь вернётся? Та, которая опозорила всю семью, сбежала как последняя прошмандовка!
Я поморщился. Голова и так трещала как самовар, а тут ещё крики.
Вот говорю ж, не люблю истерик. А Ульяна всегда словами со мной говорила, не кричала. Она когда понимала, что может не сдержаться, писала мне письма и клала в карман пиджака.
