– Я об этом не подумал. Проклятье!
Я опускаю голову и ослабляю объятия вокруг Зенни, собираясь отпустить ее. Я всего лишь хотел все исправить, взять страницу из всех книг о пиратах и других героях в саге об Уэйкфилде и сделать широкий жест, но цель этого жеста в том, чтобы поддержать ее, а не вернуть обратно. Показать ей, что она и запланированная ею жизнь значили гораздо больше, чем то, к чему все еще стремилось мое слабохарактерное глупое сердце.
И я снова все испортил.
Зенни отодвигается, и я уверен, что она сейчас слезет с моих колен, чтобы быть подальше от меня, но, когда понимаю, что она не собирается слезать, а просто садится поудобнее, по моим венам разливаются горячее облегчение и легкое замешательство.
Зенни садится лицом ко мне, сжимая коленями мои бедра, ее платье вздымается вокруг нас белыми шелковыми волнами.
– Шон, – тихо произносит она, обхватывая ладонями мое лицо. – Я рада, что ты здесь.
– Но…
Она прижимает кончики пальцев к моим губам.
– Я знаю, что я сказала. Это правда. И я все равно рада, что ты здесь.
Еще месяц назад я бы этого не понял, как что-то может иметь «и». Как что-то может вызывать благоговейный трепет, но все равно быть хорошим, как что-то может быть несовершенным, но все равно заслуживать любви.
Теперь я начинаю понимать.
– Я плакала, потому что скучала по тебе, – говорит она. – Я плакала, потому что люблю тебя.
Мое сердце сейчас бешено колотится в груди, бьется в своей тюрьме и душит меня.
– Зенни."
"Это все, что я могу произнести. Все, что у меня есть.
– Ты был прав, – говорит она, отводя от меня взгляд. – С самого начала я хотела этого по совершенно неправильным причинам. Я собиралась сделать это по абсолютно ошибочным соображениям. Дело было уже не в Боге, а в том, чтобы что-то доказать людям, которые сомневались во мне. Всем, кто думал, что мое пострижение в монахини было нелепым или нерациональным, всем, кто считал меня недостаточно сильной, чтобы отказаться от денег и секса.
– О, – произношу я снова. Мой тон говорит сам за себя, этот единственный звук наполнен глупой надеждой, которую я никогда не осмеливался испытывать.
– Ах, Шон, – произносит Зенни, и в ее голосе звучит что-то похожее на жалость.
Мое сердце замирает.
– Я по-прежнему считаю, что должна это сделать, – шепчет она. – Просто… теперь уже по правильным причинам.
– О. – Опять это слово, как будто других я не знаю.
– Но именно ты показал мне эту ошибку, – говорит Зенни мягко и (смею ли я мечтать?) печально. С тоской.
