А потом я снова вижу это подавленное выражение на ее лице и дрожащий подбородок, и она такая юная. Такая молодая.
– Я не хочу, чтобы у тебя были какие-либо проблемы, даже со мной. Когда я говорил, что хочу быть драконом, охраняющим твой замок, я не имел в виду, что… что я единственный, кто может удерживать тебя. Я имел в виду, что хотел бы сжечь все плохое в твоей жизни, чтобы ты могла делать все, что захочешь.
Она опускает взгляд на использованные бумажные полотенца в своих руках, и мне противно, каким дешевым кажется этот момент, каким пошлым.
– Скажи честно, Шон. Ты хочешь, чтобы я ответила тебе взаимностью?
Отчаяние переполняет меня изнутри, расправив свои жуткие крылья, словно ворон, готовящийся к атаке.
Правильного ответа нет. Я могу солгать и сказать «нет», но она раскусит эту ложь, и потом, она попросила меня сказать правду. Или я могу сказать «да» и все равно потерять ее доверие.
Не знаю, что сделал бы хороший человек на моем месте.
Могу только догадываться о том, что мог бы сделать бесстрашный.
– Да, – выдыхаю я с тяжелым вздохом. – Конечно, да.
– И что именно это означает? – шепчет она и наконец снова поднимает на меня взгляд, ее глаза полны слез. – Я должна покинуть монастырь? Не давать обеты? Естественно, ты ведь не согласишься довольствоваться лишь крупицами моего внимания и, как доблестный рыцарь, писать мне стихи? Потому что я ничего не смогу дать тебе после того, как приму обеты, – ни своего времени, ни своего тела, ни своего сердца.
Все это будет принадлежать Богу.
И снова этот Бог. Вмешивается и заявляет права на всех из моей жизни своими нетерпимыми запросами.
Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от этой стены… даже не знаю, чего. Страха, и одиночества, и гнева, и любви, огромной гребаной любви. Но стена здесь, она надвигается и обрушивается на меня.
– Да, – в конце концов выдыхаю я.
– Да! Черт возьми, Зенни, почему я не должен хотеть, чтобы ты осталась со мной? Почему не должен хотеть, чтобы ты отвечала мне взаимностью?
– Потому что любить тебя в ответ означало бы отказаться от себя, – шепчет она.
За ее словами следует холодная тишина, и мы оба стоим обнаженные, смущенные, все еще влажные друг от друга. «Оставь это, Шон», – моя лучшая сторона души предостерегает меня.
