– Ой, – говорит она, и ее протестующий тон сменяется чем-то более заинтригованным. – Мы одни?
– Мы одни. И я хочу поиграть в маленькую игру.
– Н-да?
– Она называется «Шону наконец-то удается трахнуть Зенни в ее монашеской одежде».
Она удивленно смеется, но смех быстро переходит во вздох, когда я разворачиваю ее и прижимаю к столешнице, мой член грубо и требовательно утыкается в ее мягкий живот. Я обхватываю ладонями ее маленькую упругую грудь, проводя большими пальцами по соскам, которые твердеют и набухают даже сквозь слои рубашки и сарафана, разделяющие нас.
– Помнишь наш первый поцелуй? – спрашиваю я, потираясь о ее нос своим. – Прямо здесь?
– Да. – выдыхает она.
– Давай притворимся, что мы снова там.
– Да, – соглашается она.
И вот я целую ее. Целую так же, как в тот день, властное, обжигающее касание губ, переплетение языков. Прикусываю ее нижнюю губу, обхватываю руками за талию, поднимаю свою маленькую разодетую монашку на столешницу и встаю между ее ног. И на этот раз, когда рычу: «Я хочу увидеть твою киску», меня ничто не сдерживает, не осталось ничего, что могло бы подорвать мою решимость.
На этот раз я помогаю ей задрать подол до талии и вживую вижу эти милые хлопчатобумажные трусики. Она раздвигает ноги, и я отступаю назад, мой член пульсирует в такт биению моего сердца.
Эти светло-голубые гольфы до колен, эти упругие, округлые бедра. Невинный хлопок ее трусиков и не такой уж невинный задранный до талии подол ее сарафана. Простая белая повязка на голове, которая удерживает локоны от ее лица, создавая очаровательный рельеф высоким скулам и изящному изгибу подбородка.
А еще у нее крест на шее и четки на поясе, и они пробуждают во мне все подавляемые чувства – страх, гнев, стыд и еще больший страх, – и все же при виде их я испытываю утешение, которому не могу дать названия. Похоже на близость, но более глубокую.
Я не притворяюсь, что не замечаю крест, когда наслаждаюсь ее телом. Он так же реален, как и мы сами, и в голове мелькает мимолетная мысль о том, что Бог тоже мог бы быть здесь, в той же мере.
Что нельзя отделить секс от Бога, каким-то образом Бог, которого любят, которому молятся, поют и служат, также может быть богом, который находится внутри секса и существует внутри полового акта так же, как Он существует внутри молитвы, сна, еды или всего остального, что человек мог бы делать в человеческом теле.
И, подобно танцующему пламени свечи, это откровение гаснет и снова скрывается.
– Еще, – хрипло произношу я. – Покажи мне еще.
