* * *Следующие пять или шесть дней проходят как в тумане. Мы с Зенни проводим вместе только ночи и утра. Иногда созваниваемся в течение дня, если повезет.
Я так и не набираюсь смелости сказать то, что мать-настоятельница хочет, чтобы я сказал. Но вместе с тем это очень трудно сделать, когда у нас почти не остается времени на наши тихие моменты, когда мы, свернувшись калачиком, разговариваем обо всем на свете, и все, что у нас остается, – это украденные потные часы в темноте и последующие за ними утренние часы с сонными глазами.
Я клянусь сделать это завтра, а потом наступает завтра – и я клянусь сделать это на следующий день, и так далее, день за днем, пока я почти уверен, что признаться ей – невыполнимая задача, как поиски Святого Грааля, которую Бог поставил передо мной, и я никогда не буду достаточно невинным и храбрым, чтобы выполнить ее.
Это сводит с ума.
Ближе к концу недели у мамы начинается пневмония. Когда она дышит, раздается ужасный хрип, и все начинает меняться в предсказуемых приходах и уходах медсестер и врачей.
Вокруг ее кровати все больше суеты, появляются новые мешки и аппараты, проводится больше анализов и рентгеновских снимков. Разговоры начинают приобретать более мрачный оттенок. Маме вводят катетер и антибиотики. Я заканчиваю читать «В объятиях опального герцога», и мы строим предположения о следующем романе саги об Уэйкфилде, который выходит на следующей неделе. Мы смотрим «ДСТВ» по больничному телевидению и смеемся над обитателями домиков-прицепов на колесах.
Я говорю Валдману, что буду работать удаленно в течение недели. Его реакция не так уж плоха, но и не обещает ничего хорошего. Он сердится на меня, раздражен тем, насколько я готов позволить своей семье мешать мне зарабатывать для него деньги. Раньше меня беспокоило его недовольство, но теперь…
Теперь мне на него откровенно наплевать.
А потом каким-то образом эта неделя проходит, эта драгоценная неделя, одна из двух, которые у меня остались с Зенни, и мне нечем похвастаться.
Ни здоровой мамой, ни признанием в любви, ни даже боссом, которому я нравлюсь так же, как в начале недели. Трудно не чувствовать, что что-то ускользает от меня, время или что-то столь же жизненно важное, и чем сильнее я пытаюсь ухватиться за него, тем более неуловимым оно становится. Как быстрая рыбка в воде, лента на ветру.
По ночам мне снятся пустые руки и белые цветы, прислоненные к свежей земле.
