Придет как-нибудь…
Тут уже затрясся Красавцев. Он вскочил, опрокинув табуретку, и двумя мощными пальцами сжал куриную дедову шею.
– Ну все, Данила Константинович, тебе конец. Теперь он нас всех перережет, как этих лисиц. Это я его в свое время посадил, понятно? Жену мою он любил. Ради нее убил человека. И тебя посажу – за сокрытие преступника и пособничество.
Старик побледнел, сделался почти прозрачным, упал на колени, а затем странными прыжками, то на четвереньках, то на двух ногах поскакал по лестнице на свою мансарду.
Спустился через полчаса – с чемоданом и двумя холщовыми мешками, связанными между собой и перекинутыми через плечо.
– Ну все, ребятки, я поехал. Загостился здесь. Пока еще снегоходы на ту сторону Волги ходят… А там и до вокзала недалеко. В гостях, как говорится, хорошо, а дома лучше…
Немая сцена, равная той, что играют в гоголевском «Ревизоре», продержалась дольше драматических канонов. Герои застыли на своих местах, будто позировали придворному художнику. Казалось, в воздухе зависли даже крошки, которые Батутовна смахивала тряпкой со стола в пластиковый совочек.
– Так у тебя денег на билет нет, – оттаял наконец Красавцев.
– Ну так давай быстрее, а то я опоздаю, – скомандовал агроном.
– Дай ему, пусть проваливает, – спокойно произнесла Батутовна и вплотную подошла к старику.
– Вишь как, – сказала она, оглаживая его по плешивой голове, – ни тогда ничего не вышло, ни сейчас.
Он поставил чемодан, судя по стуку об пол, крайне тяжелый, скинул неподъемные мешки.
Скупо, по-стариковски, обнял Пелагею, зарыл в ее щеку свой острый нос.
– Плачешь? – спросила она тихо, почувствовав своими морщинами горячую влагу.
– Плачу, – всхлипнул он, – вся жизнь наперекосяк. Хотел как лучше… Жену потерял, тебя вот не уберег…
– Да за меня не переживай. Меня тут, вишь, сколько мужиков берегут. Храни тебя Бог. – Батутовна отстранила агронома и размашисто перекрестила: – А теперь езжай, пока не передумал. Пиши, в этом, в как его – в ВК. Андрюшка мне страничку сделал.
Он как увидит, что ты написал, – все мне доложит.
Красавцев сунул в руку Даниле пачку пятитысячных, дед суетливо спрятал ее во внутренний карман пиджака, накинул дубленку, подаренную генералом, надел новую шапку из овчины, совсем не ношенные Андрюшины берцы на меху, накинул на плечо мешки, взял чемодан и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.
– Может, его проводить? – спросил Хуан.
– Свят, свят, свят, не дай бог, вернется! – замахала руками Батутовна.
