Судя по всему, у нее недалеко логово с лисятами, а из деревни она таскает кур и гусей. Как ей удалось сменить запах?
Андрей смотрел на зоолога с восхищением юного хулигана перед старшеклашкой, имеющим судимость.
– Это запах самца волка! – Испанец встал с колен и, как Цицерон, набрал полную грудь воздуха перед началом пламенной речи.
– При чем здесь волк? – изумился Андрюша.
– Лисы настолько умны, что когда им нужно отвести следы от потомства или уйти от собак, они трутся об метки более мощного хищника, а потом оставляют этот запах на своем пути!
Хуан светился от счастья и гордости за лисиц.
– Это грандиозно! – вскричал Андрей. – Какая стратегия, какая тактика!
Они зачем-то обнялись, бряцая друг об друга объективами техники, будто в том, что лиса потерлась о волчье ссанье, была и их личная заслуга. У Андрюши выступили слезы на глазах.
– Каково? – с пафосом изрек Хуан."
"– Я бросаю юридический! – заключил Андрей. – Я не хочу заниматься этим тупым человеческим бесправьем, когда природа так грандиозно прозорлива!
– Вооот, – протянул испанец.
– А ты хотел мять все это берцами и расстреливать из боевых самолетов.
– Я хотел воевать с людьми, – потупился студент.
– Не время, – зоолог поднял вверх палец с обгрызанным ногтем. – Время изучать этот мир! Вперед, мой друг!
Они поползли по следу дальше, сопровождаемые маленьким верным Рафиком и здоровым, как слон, дурашливым Хосе.
* * *Андрей практически перебрался к Хуану. Вечерами испанец играл на гитаре фламенко и тихонечко рассказывал о детстве: маленьком городке Саламанке, настолько старом, что дома XVII века казались там современными.
О матери, которая воспитала его и еще четверых братьев. Об отце, которого плохо запомнил. После перенесенного в войну тифа Викензо жутко болел. Мучился с постоянными тромбами в сосудах, один в итоге оторвался.
Батутовна стала спокойнее, пока внук был под боком и с военной техники переключился на мирных заволжских лисиц. Но Анатоль тосковал. Он чувствовал, как тепло женщины уходит из его тела, наблюдал, как жизненный остов костенеет, седеет, теряет радость бытия.
Из зеркала на него смотрел серый старик с потухшими глазами.
– Ну, езжай, – не выдержала теща к концу мая. – Лови за хвост свою жар-птицу, пока вы оба не погасли.
Анатолю, привыкшему к деревенской жизни, сланцам, кроксам летом и валенкам зимой, тяжело было втиснуть себя в городскую одежду. Если раньше его лампасов хватало, чтобы дыхание жены сбивалось синкопой, то теперь козырять было нечем.
