Батутовна понюхала утку, уперла мучные руки в бока и скомандовала:
– Мочи ее в ведре. Запеку в тесте с яблоками и изюмом.
Анатоль повиновался. Яблоки хранились под диваном, завернутые в газету еще с лета, изюм – чудеснейший, жирный, высушенный и выпестованный своими руками в осенние рыжие дни – был расфасован в полотняные мешочки, согласно сорту, и развешан по стенам.
– Уже глотаю слюнки, – поддакнул зять и кинулся отбирать фрукты.
Легли они под утро, проснулись в семь. Среброяйцевый Хосе метался по двору в предвкушении знатного обеда.
Запахи разносились по всему острову. Утка к рассвету отмокла, сначала в воде, потом в апельсиновом соке, была разложена на столе, прооперирована, нашпигована рисом, яблоками, виноградом, сморщенным, как лицо Батутовны, и, наконец, туго зашита ловкими движениями Анатоля. Теща обложила ее пышным тестом и причмокнула:
– Не утка – невеста!
Духовка стала продолжением свадебной церемонии синей птицы и ее переходом из забытого трупа в деревенском магазине в статус вожделенного идола на праздничном гулянье.
Стрелки близились к десяти утра. Первый катер на подушке причалил из города к острову. Анатоль побежал к пристани встречать Олеську, а Батутовна – свежепомытая, в чистом платье и переднике – любовно разглаживала розовую скатерть на столе и нервно смотрела в окно.
Анатоль вернулся понурым, несолоно хлебавши.
– Не приехала, – выдохнул он.
– Когда следующий катер? – вперилась в него Батутовна.
– Через два часа. Следующий и последний на сегодня.
– Леська приедет на нем, – заключила теща.
– Она же никогда рано не вставала. Она же соня, к часу дня по выходным не добудишься!
В глазах Анатоля коротнула надежда.
– Это правда, – засуетился он. – Олеся приедет, обязательно приедет!
Два часа они маялись, пикируясь друг с другом и раскаляя и без того напряженную атмосферу. За 15 минут до прихода катера Батутовна вновь засунула утку в духовку, чтобы та вернула утраченный жар.
Анатоль кинулся к пристани. Теща кусала ногти. Хосе наяривал вокруг будки и нервно скулил.
Он остро чувствовал несправедливость этого мира и неоправданность надежд. Старые часы на стене мучительно мариновали время. Наконец дверь открылась. Анатоль рухнул на колени и затрясся всем телом, облапав ладонями лицо. Батутовна тоже упала перед ним, точно в храме пред образами, и начала наглаживать лысеющую голову зятя.
– Ничего, ничего, сынок. Пойду утку из печки выну, подсохнет.
– Какая, на хрен, утка! – внезапно заорал Анатоль.
