На самом деле он просто был жлобом. Любил дарить женщинам луну и рассветы, любил ходить пешком, жаловался на правительство и всегда тихонечко поучал.
Олеська, избалованная широкими жестами мужа, шуршащими пакетами подаяний и бархатными коробочками из-под ювелирки, словно вернулась в босоногое детство. В этом был некий цимус. Но однажды на дне рождения друга Павлик навернул две порции свиной рульки и почти в одиночку одолел бутылку виски. Он так же ругал правительство, так же учил жизни всех вокруг, но голос его был возбужденным, губы алыми, а по подбородку тек жир.
В пылу собственных речей он забыл обтереться салфеткой.
И Олеська наконец запомнила его лицо. Лоснящееся. Отвратительное. Никакое. И чистейшая голубизна глаз не могла ничего исправить. В этот вечер он снова провожал ее пешком, хотя до дома было пару часов ходу, она плюнула в блестящую от рульки рожу, взяла такси и уехала.
В огромной квартире было пусто. Сын еще не вернулся из института, муж и мать отбывали срок на злосчастном Острове.
Она взяла телефон и ткнула в строку «Любимый».
– Какой, на хрен, любимый, – усмехнулась вслух и впечатала перед прилагательным две буквы «НЕ».
Нелюбимый на том конце трубки поперхнулся одиночным гудком и растворился в тишине.
Связь на Рафаиле была отвратительной. Олеська набрала номер матери, которая в ее смартфоне так и значилась – «Батутовна». На аватарке засветилось задорное лицо в морщинах на фоне виноградника Красавцева. Голова неестественно была свернута набок.
По факту мать положила щеку на плечо Анатоля, но Олеська не выдержала этой показушной пасторали и обрезала обоих по контуру. Так они и застыли каждый на своих авах – стремящиеся друг к другу, но не имеющие возможности найти точку опоры. С райскими гроздьями на веснушчатых, поклеванных солнцем плечах.
Мать тоже пукнула в «МегаФон» обрывочным сигналом, и конторский голос сообщил за нее, что «абонент не в сети». Олеська психанула, бросила трубку на диван и налила в бокал «Мартини» из холодильника.
За окном виднелась самая богатая часть набережной и весенняя Волга с растопленным наполовину льдом. Обалдевшие мартовские птицы оставляли на нем трехпалые следы и заполошно взлетали, срываясь лапками в черные, бездонные полыньи.
С другого берега реки на эту левитановскую весну сквозь облупленную раму смотрели Анатоль и Батутовна, пока в соседней комнате не хрюкнули обрывочно оба телефона.
