Он даже понять, осмыслить, почувствовать что-то толком не успел — и тут же потерял. Этот ребенок просуществовал в его жизни всего пару часов, и то исключительно в виде слов, а потом исчез.
Так откуда же это опустошительное чувство потери?
Об отцовстве Рома не задумывался от слова «никогда». Какие дети в двадцать пять? В тридцать пять спросите — может, я к этому возрасту подумаю. Не раньше. А теперь вот ему на два часа дали почувствовать себя отцом. Гипотетически. Теоретически. В перспективе.
Твою мать!
Рома сделал щедрый глоток все еще обжигающего кофе, но ледяной пустоты внутри он не унял.
У них с Марфой мог быть ребенок. У Романа не было сомнений, что это был его ребенок. Он не знал, откуда эта уверенность, не хотел даже разбираться в ее корнях. И даже если эта уверенность не имеет под собой никаких оснований — это ничего не меняет. Это был их с Марфой ребенок. И точка."
"Которого Марфа сегодня потеряла. Если Роме с его двухчасовым опытом отцовства так хреново — то каково сейчас Марфе? Рома потер ладонями лоб, щеки, снова отхлебнул кофе.
По ее лицу было видно — каково ей.
Допив кофе почти до конца, Рома додумался до еще одной мысли. А ведь это он может быть виноват в том, что произошло с Марфой и ребенком. Если бы они не поссорились так сильно… Если бы он не вспылил — от одной только мысли… подозрения… предположения — что Марфа может быть беременна от другого! Если бы они не кричали так друг на друга… Если бы он не шарахнул кулаком по столу и не орал как умалишенный…
Неужели в этом дело?! Он виноват?! В этот раз — по-настоящему и он один?!
***Марфа появилась на кухне, когда процесс внутреннего судебного разбирательства подходил к концу.
Безо всякого результата, надо сказать. Вина не доказана, приговор не вынесен. Но тошно просто невыносимо.
Рома поднял голову на звук.
Марфа стояла в дверях. Чуть менее бледная. Но ни фига не более жизнерадостная.
— Кофе будешь?
Марфа отрицательно покачала головой. Рома поднялся с места.
— Садись. Ужинать будем.
У меня, Мрысечка, собственные нормы внутреннего судопроизводства.
И презумпция, оказывается, виновности. Так что сейчас решаю только я. За двоих.
Это был странный ужин, состоявший из бутербродов с ветчиной, помидор, моцареллы, кофе и молчания. От свинцовой тяжести этого молчания Ромка включил телевизор. С ним стало как-то легче. И даже получилось говорить.
— Я там сумку привез с твоими вещами, видела? — Марфа безучастно кивнула, не отрывая взгляда от экрана с каким-то ток-шоу.
