Но он ничего не сказал, просто ждал и болтал со всеми, пока слуга бегал, чтобы поймать носилки.
– Ты неважно выглядишь, тетя Юлия, – сказал он, помогая вдове Мария сесть в паланкин, который Помпей предоставил Муции Терции.
– Я старею, Цезарь, – шепнула она, сжав его руку. – Пятьдесят семь. Но это ничего, только вот кости болят, когда холодно. Начинаю бояться зим.
– Тебе тепло там, на Квиринале? – быстро спросил он. – Твой дом стоит на северной стороне. Может быть, мне оборудовать в твоем доме гипокаустерий?
– Сохрани свои деньги, Цезарь.
Если будет нужно, я сама смогу поставить печку, – ответила она и задернула занавеску.
– Ей нездоровится, – сказал он матери, когда они вернулись в квартиру.
Аврелия подумала немного, потом высказала свое мнение:"
"– Она лучше себя чувствовала бы, если бы ей было для кого жить. Но ее муж и сын мертвы. У нее нет никого, кроме нас и Муции Терции. А этого недостаточно.
Приемную ярко освещали зажженные лампы, окна были закрыты ставнями, защищая помещение от холодного ветра, проникающего в световой колодец.
В комнате было тепло и радостно. На полу расположились Циннилла с дочерью Цезаря, которой исполнилось уже шесть лет. Исключительный ребенок. Изящный. Тонкая кость, грация, волосы светлые, словно серебряные.
Когда она увидела отца, ее большие голубые глаза засверкали. Девочка протянула к нему ручки:
– Tata, tata! Возьми меня на руки!
Он поднял ее, поцеловал в розовую щечку:
– Как поживает сегодня моя царевна?
И пока он с восторгом слушал рассказ о маленьких и больших делах, Аврелия и Циннилла наблюдали за ними.
Мысли Цинниллы не шли дальше того, что она просто любит его, но Аврелия думала о том слове, которое он произнес: царевна. Цезарь пойдет далеко и однажды станет очень богатым. Ухажеров у его дочери будет предостаточно. «Но он не будет с ней так добр, как были добры со мной моя мать и дядя-отчим. Он отдаст ее человеку, в котором будет нуждаться больше всего, не думая о ее чувствах. Значит, я должна научить ее принимать судьбу, идти ей навстречу красиво и с хорошим настроением».
Двадцать четвертого декабря Марк Красс наконец отпраздновал овацию. Поскольку в армии Спартака несомненно были самниты, он получил от сената две уступки: вместо того чтобы идти пешком, ему разрешили ехать верхом. И вместо венка из мирта ему позволили надеть лавровый венок триумфатора. Большая толпа собралась приветствовать военачальника и его армию, пришедшую по такому случаю из Капуи.
