А белый вол, без единого пятнышка или изъяна, зорким взглядом смотрел на всех и шел твердым шагом, важно размахивая хвостом, – очевидно, ему нравилось быть в центре внимания.
– Ты с ума сошел, мальчик! – прошептал Гай Аврелий Котта, когда ожидающая толпа стала расти, покрыв крутой Капитолийский холм. – Все будут видеть это животное, а ты не дал ему сонного зелья! Что ты будешь делать, если вол взбунтуется?
– Он будет вести себя хорошо, – спокойно ответил Цезарь. – Он знает, что от него зависит моя судьба.
Все должны стать свидетелями тому, что я безропотно подчиняюсь воле Великого Бога. – Цезарь чуть слышно хихикнул. – Кроме того, я – один из фаворитов Фортуны, мне сопутствует удача!
Цезаря окружили. Он отошел в сторону, к бронзовой треноге, на которой был приготовлен таз с водой, и вымыл руки. То же проделали великий понтифик (Метелл Пий Свиненок), rex sacrorum, царь священнодействий (Луций Клавдий), и еще двое главных жрецов: фламин Марса (принцепс сената Луций Валерий Флакк) и фламин Квирина (недавно назначенный Мамерк).
Теперь, когда тело и одежда были церемониально чисты, жрецы подняли складки своих тог, лежащие на плечах, и покрыли ими головы. Как только они это сделали, их примеру последовали остальные.
Великий понтифик подошел к алтарю:
– О могущественный Юпитер Всеблагой Всесильный! Если ты желаешь, чтобы так обращались к тебе, назову тебя так, если нет – назову любым другим именем, какое ты изберешь! Прими жертву от твоего слуги Гая Юлия Цезаря, от того, кто был твоим фламином, а теперь желает искупить вину за свое неправильное назначение, которое он принял не по доброй воле.
Он желает, чтобы ты знал об этом!
Свиненок выговорил все это громко, без единой запинки, и отступил назад, бросив яростный взгляд на Суллу, которому удалось сохранить строгое выражение лица. Эта безупречная речь стоила Свиненку нескольких дней упорной тренировки, более изнурительной, чем военная муштра.
Младшие жрецы сняли с вола цветы, золотую фольгу и тщательно скатали в плотный шар.
Они работали, не обращая внимания на Цезаря, который выступил вперед и положил руку на влажный розовый нос своей жертвы. Темно-рубиновые глаза под сенью длинных густых ресниц, бесцветных, как кристалл, смотрели на Цезаря, и Цезарь не почувствовал дрожи недовольства при прикосновении.
Он стал молиться. Голос его звучал намного выше его природного тона, так что каждое слово доходило до самых дальних рядов присутствующих.
