А те, что на русском — Толстой, Чехов, Достоевский.
Тигра сняла косуху и бандану и осталась в джинсах и футболке с изображением, копирующим «Мону Лизу». Знаком велела мне сесть на диван, а сама сняла стопку конвертов, открыла проигрыватель, включила его, бережно вытряхнула из упаковки пластинку, удерживая ее ладонями за края, положила на опорный диск, запустила. Микролифт плавно опустил головку со звукоснимающей иглой и зазвучала музыка. М-да, это был явно не «Пинк Флойд», а что-то занудно-классическое.
Несколько минут мы молча слушали эту тягомотину.
Причем — по выражению лица Антонины Павловны — она с наслаждением. А я ничего не мог понять. Почему на людях эта неформалка бросает вызов обществу и не боится, что ее заберут менты или, на худой конец, осудят на комсомольском собрании, а в своей собственной комнате ведет себя, как образцовая пай-девочка? Может это она мне пыль в глаза пускает, но ведь не могла же она знать заранее, что я буду у нее ужинать? Или — могла? Ну это уже полная чушь!.. Мне надоело высококультурное молчание.
— Что-то твой папа задерживается, — пробурчал я.
Математичка посмотрела на позолоченные часики на руке.
— Нет. Не задерживается… Он всегда точно приходит к ужину… Еще пять минут.
От нечего делать я поднялся и подошел к книжному шкафу.
— И ты все это читала? — спросил я, постукивая пальцам по стеклу дверцы.
— Эти книги?.. Конечно. Лучше них ничего еще не написано…
— А как же — Барроуз, Керуак?..
— Так они тоже здесь стоят, только — на английском… Официальных переводов на русский пока нет… Да и любую литературу лучше читать на языке автора…
— И много языков ты знаешь? — усмехнулся я.
Сарказм мой пропал втуне.
— Английский, французский, немецкий, чуть хуже — испанский и итальянский, — без всякой рисовки ответила моя собеседница. — Учу — польский и суахили…
— Ну ты даешь! — вырвалось у меня.
— Хобби у меня такое…
— Родители тобой, наверное, довольны…
— Нет.
— Почему?
— Мама — недовольна тем, что я до сих пор не замужем, а с папой… у нас идейные разногласия, да и вкусы — тоже.
— Ага… — кивнул я. — Он, небось, любит песни советских композиторов, труды классиков марксизма-ленинизма… Товарища Сталина…
Тигра усмехнулась.
— Увидишь, если он, конечно, допустит тебя до своей истинной сущности…
— Звучит зловеще… Он что, у тебя, граф Дракула?
— Кто-кто⁈ — фыркнула она.
— Ну этот… Влад Цепеш Задунайский…
— Неужели — ты Брэма Стокера читал?
— Кино смотрел… — ляпнул я.
— Правда⁈ — удивилась она.
