Совсем скоро. И ничего нельзя сделать. В его глазах застыла обреченность и, хоть на лице мужчины не дрогнул ни один мускул, я остро почувствовал перемену в его настроении — на смену любопытству, отстраненному и холодному, как любопытство ученого, изучающего насекомых, пришли сочувствие и тоска. Он надеялся, что этого не случится, но оно случилось, оно пришло.
Этот человек совершил нечто серьезное, влекущее за собой страшные последствия, и сейчас наблюдал их. Его локомотив стремительно приближался к мосту, которого вдруг не оказалось на месте, и готовился на полном ходу многотонной тяжестью рухнуть в пропасть.
Надо ли говорить, что я проснулся, так и не увидев, что так волновало персонажа моего сна? Я только помню, что небо вдруг почернело, а земля недовольно заелозила под ногами, как будто древним пластам суши вдруг надоело сидеть на одном месте, и они решили погулять. Но это длилось меньше мига, меньше крохотной секунды, а потом меня вышвырнуло из тревожных грез, как пробку из шампанского.
Это случилось ровно за неделю до того, как все началось.
Вынырнув из сонной мути, как из теплого липкого болота, я сел, стиснул взмокшими пальцами одеяло и глубоко вдохнул врывающуюся через открытую форточку ночную прохладу. Помотал головой, стряхивая остатки сна, будто паутину.
Сердце почему-то пустилось в галоп, как будто я убегал по лесу от медведя или прыгал с парашютом. Все-таки хорошо, что я ничего не увидел, хорошо, что подозрительный разум, пекущийся о своем благополучии, разбудил меня, почуяв угрозу.
Я ведь стоял на пороге, и неизвестно, что за поджидало меня за ним. Наверное, лучше и не знать."
"Подождав, пока пульс придет в норму, я встал, сунул ноги в тапочки и прошлепал на кухню, стараясь не разбудить спящих в соседней комнате родителей. Выпил немного воды и решил постоять несколько минут у окна, посмотреть на спящую улицу, дабы окончательно убедиться, что в родном районе все спокойно и можно вернуться в постель. И не надо удивляться, каждому из нас знакомо то странное ощущение ночного кошмара, когда пробуждение приходится на темный или предрассветный час, и ты не можешь вот так вот сразу отмахнуться от всех этих пугающих картин и ощущений.
Понимать-то все понимаешь, но вот это нездешнее чувство — оно уходит не сразу.
Тускло горел фонарь, единственный работающий из четырех, что стояли во дворе моего дома. Нужда в нем вот-вот отпадет — чернильная ночь помалу разбавлялась рассветом, превращающим ее в фиолетовые утренние сумерки.
