Чем больше мы находимся с Леоном вдвоем, в спокойной обстановке, тем меньше хочется заниматься делом. Возникла иллюзия, что в наших отношениях все как прежде.
Кто бы мог подумать, что сердечные страдания однажды будут рвать душу в клочья. И в то же время я буду задыхаться от нежности при виде Леона.
Он отдалился и стал черствым. Да, я умолчала о каких-то фактах своей жизни, а потом казалось, что они потеряли всякую актуальность. До тех самых пор, пока Леон не вышел на моего отца.
Взяв со стола сигареты, Дамианис закуривает и медленно пьет свой кофе.
Расцениваю это как возможность кое-что с ним обсудить."
"– Я помню, как мама однажды заболела, – начинаю тихо, чувствуя потребность в диалоге, хотя это может вызвать у Леона новую вспышку негодования. – Она почти не вставала и была очень слаба. Хотелось порадовать ее любым способом. Я решила пойти в кондитерскую у дома. Выбрала самое красивое и вкусное пирожное, но продавец на кассе сказал, что денег не хватает. Я ответила, что хочу сделать счастливой маму, которая заболела.
Казалось, если она улыбнется, то ей сразу станет лучше. Продавец сжалился и продал пирожное по той цене, которая мне подходила. Когда принесла десерт маме, она обняла меня и сказала, что это самый лучший подарок. Ее лицо сияло от радости. Мама оставила пирожное на вечер. А вечером с работы пришел отец и на моих глазах, не спросив никого, съел все сладкое. Мама заверила, что ничего страшного не произошло и она бы все равно поделилась с нами, но было очень обидно.
Я ведь брала для нее, отдала все, что было, и хотела, чтобы мама съела пирожное и выздоровела…
– Не совсем понимаю, что ты хочешь этим сказать. – Леон выдыхает струю дыма в воздух. – Что за лирическое настроение? Переработала?
– Сейчас у меня схожее ощущение. Разочарование. И оно такой силы, что не знаю, как с ним справляться. – С каждым словом будто огромные плиты с себя скидываю. – Я готова принять какие-то твои условия, быть женой, ухаживать за чужим ребенком, выполнять ответственные поручения.
Но как ты это все преподносишь… Будто намеренно унижаешь и за что-то наказываешь. Это из-за того, что я дочь Гроу? Или на тебя давят сверху, закручивают гайки? Чем-то шантажируют? Может быть, Ванессой? Она в опасности?
– Возвращайся к работе, – командует Леон, туша окурок в пепельнице.
Мне бы действительно к ней вернуться. Чем больше думаю о происходящем, сопоставляя факты, тем сильнее раздражаюсь и расстраиваюсь.
