И мне…мне понравилось, – произносит Леа, и демон специально снимает ее лицо. Она похотливо облизнула губы. Не могу поверить. Я готов себе сам пулю в висок пустить, настолько боль невыносима…грудь разрывает.
Она улыбается, глядя в камеру, потом слегка опускает взгляд и экран гаснет.
Молчу, пыхчу. Дыхание тяжелое, утробное. Молчать. Нужно молчать. Но боль только копится, разрывает кожу, мышцы и рвет связки…
Кидаю планшет в стену, оставляя на ней вмятину.
И ору.
Ору, что есть силы, дергаю себя за волосы, трясусь. Это припадок.
Это такие муки. Ревность. Я горю заживо. Агония. Ненавижу ее…себя…Деймона…как я позволил этому случиться? Как?
Была ли это ее фальшь? Или она проявляла свои настоящие эмоции?
Что за шлюху я из нее сделал?! Она должна ЖИТЬ МНОЙ, ДЫШАТЬ МНОЙ. Все испорчено. Все испорчено и навсегда. Она никогда меня не простит. А я буду смотреть на нее и каждый раз видеть эту сцену на столе.
Мне нужно ее видеть. Заглянуть в голубые глаза, выбить из нее правду…и душу.
Ломал ее, ломал. Месяцы ушли на это.
А она сломала меня за минуту своей улыбкой.
С затуманенным от боли разумом я вскакиваю, одевая, что попало, и словно одержимый, бегу на зов своего сгорающего сердца.
***"
"Max Richter – On the Nature of Daylight
– Где она?! – подхожу к охраннику, что стоит у моей двери. – Что произошло?!
– Была небольшая драка, сэр. Все улажено. Вы стреляли, никто не пострадал. Но потом стали спокойны. И не с кем не разговаривали. Вы не помните?! Девушка пыталась сбежать, после вашего…поступка.
Бежала по снегу. Вчера поднялась температура, приходили врачи. Напичкали таблетками. Сейчас она хорошо себя чувствует. Ну, как…относительно.
Ни хрена не понял.
– Где?
– Дак в номере, сэр. Не выходит. И не ест, – киваю Джорджу, с ноги вышибаю дверь в комнату Леа. Кровь бурлит.
Думал, хуже уже быть не может. Но картина бьет меня наотмашь.
Леа сидит на стуле. Спина выпрямлена, руки развернуты ладонями к верху, лежат на коленках. На ней белая сорочка, простая, самая скромная, что она нашла.
Она даже не вздрагивает, когда я выбиваю дверь. Даже не смотрит на меня с испугом. Не сжимается, не бежит в угол от страха, как мышка.
Сидит и даже веко ее не дергается…смотрит в одну точку.
Смотрит и всем своим видом напоминает мне убитую горем, одержимостью и любовью мать. Безжизненная. Сломленная. Кукла.
У нее выдрали сердце, оплевали и вставили обратно.
Да только осквернённое не прижилось.
– Леа, киса. Моя девочка, – я хотел заорать, но голос выдал вот это.
