Настроение пассажиров он научился понимать сразу и потому лишний раз с разговорами к Романцеву не лез. То, что капитан был не в духе, было видно сразу.
Так и ехали до самого штаба – не проронив ни слова. Уткнувшись в окошко, Тимофей Романцев целиком ушел в себя.
«А как же Зоя?»
Самое ужасное, что он никогда бы ее больше не увидел.
* * *Вернувшись в расположение Девяносто первого стрелкового корпуса, Романцев сразу же направился к полковнику Русовому.
За чаем Тимофей рассказал о своей встрече с Силицким, о том, как буквально за несколько минут до обстрела забрал у него фотопленку и вышел из блиндажа.
– Мы находимся на войне, а значит, можем погибнуть в любую минуту, – сочувствующе проговорил полковник. – К смерти нужно быть готовым всегда.
– Все так, товарищ полковник, – согласился Романцев. – Я ведь в военную контрразведку с передовой пришел.
– Мне это известно. В нашем деле человек с боевой закалкой ценится вдвойне. Пленку посмотрел?
– Посмотрел. На ней женщина с двумя детьми.
– То, что нужно.
Думаю, теперь наш гауптштурмфюрер будет сговорчивее. И еще… Эта пленка нам досталась очень дорого. Мы потеряли двух человек, агентура в Варшаве раскрыта. Ты чуть не погиб. В связи с этим у меня просьба: вытряси из него все, что возможно!
– Слушаюсь, товарищ полковник!
– Иди пока к себе, успокойся немного. Тебе его приведут.
Романцев вернулся в свой кабинет, оказавшийся в этот час пустым. Соседа вызвали в штаб армии. Так даже лучше. Есть возможность сосредоточиться, ничто не должно указывать на недавние переживания.
Подозреваемые всегда очень тонко чувствуют настроение следователя, а такой подготовленный зверь, как Штольце, раскусит его сразу же, едва перешагнет порог кабинета. Абверовец обладает звериной интуицией, здесь его не переиграть, это его поле; хитрости ему тоже не занимать. Значит, чтобы получить нужные ответы, предстоит действовать прямолинейно, грубо, по-простому."
"Для верности, чтобы смыть следы недавних переживаний, Тимофей Романцев освежился колодезной водой.
Критически посмотрел на себя в зеркало. От недавних переживаний не осталось и следа. Даже сам не ожидал, что его может так крепко тряхнуть. Не один месяц провел на передовой, знал, что может погибнуть каждую минуту, к чужой и к своей смерти относился обыденно: сегодня ты есть, а завтра тебя может не быть. А тут вдруг так тряхнуло, что до сих пор не может собраться. Вот что делает с человеком кабинетная работа: успел отвыкнуть от свиста пуль и разрывов снарядов.
