И мысли одолевают, бесконечно тупые мысли!
— А ты откуда видишь? — кошусь я на него удивленно. Занят же по самые гланды, а все подмечает, настоящий Симонов, блин, змей многоголовый.
— Так чего тут видеть? — удивляется он, поднимает на меня взгляд своих невозможно синих ярких глаз, откладывает телефон, — папаша твой недоволен. Не по его все происходит. Мой папаша, скорее всего, весь оставшийся бизнес Урала под себя подгребет. И еще по тем, кто ему помогал, пройдется. Братишка мой тебя себе забирает… И, в итоге, твоему остается только что?
— Что?
— Топтаться на костях своих питерских доброжелателей! Да и то, там мой папаша уже оттоптался.
Короче, никакой радости в жизни. Этим хищникам знаешь, что надо?
— Что? — дурачком-повторюшкой снова спрашиваю я.
Сава наклоняется ко мне, глаза его блестят неожиданно жестко:
— Кр-р-рови… — хрипит он, словно заправский вампир-оборотень, если бывают такие, конечно. Но, судя по этой наглой морде, один — точно есть.
— Дурак… — обиженно отворачиваюсь я.
— Не, не дурак, — неожиданно серьезно говорит Сава, — просто я — тоже Симонов.
А Симоновы — все холодные звери.
— И Сандр? — спрашиваю я зачем-то.
— А он — в первую очередь, — кивает Сава. — Но вот знаешь, сестренка… Я тут недавно совсем понял одну вещь…
Он задумчиво вертит в руках телефон, и прямо ощущается, что на нерве. Ждет ответа на свои сообщения. И переживает. Очень странное поведение для этого балбеса.
— У нас есть одна черта… Наследственная, как я теперь понял… — он откладывает телефон и твердо смотрит мне в глаза, — мы не можем отпустить то, что принадлежит нам.
Понимаешь?
— Странно… — бормочу я, — твой брат отлично делился своей женой с водителем…
— Дурочка ты, — снисходительно тянет Сава, — эта псина не наша. И никогда ею не была.
— Но он на ней женился… — не понимаю я логики.
— Он женился на активах Урала, — хмыкает Сава, — так же, как папаша женился на первой попавшейся овце, чтоб Настю наказать… Дурак.
— Но Настю-то он отпустил, — справедливо отмечаю я.
— Кто тебе сказал? — хмыкает Сава.
— Но… Они же не вместе… — удивляюсь я.
— Они не вместе, да, — кивает Сава, — но не потому, что папаша не старается. Просто Настя… Не умеет прощать.
Я молчу, пораженная до глубины души. И самой историей, и стойкостью внешне хрупкой и мягкой Насти. Противостоять такой машине, как старший Симонов…
Они вообще, старшее поколение, изящные, как бронетранспортеры. Проедут по тебе и не заметят. А потом откопают то, что останется, и утащат к себе.
