Я говорю своей девочке то, что, наверно, сказал бы не скоро, если бы вообще сказал. Это еще не до конца оформилось в моем сознании, я не до конца понял, что мне вообще свойственно это чувство.
И слова вырываются, никак не в солидарности с головой. Нет, тут другой механизм задействуется.
Я говорю ей, что люблю, просто потому, что не могу по-другому.
Говорю и отключаюсь. Рву тонкую нить ее голоса усилием воли, кровью исходя. Я не хочу думать, что это, возможно, последний наш разговор.
Что, пока я еду к гребанному Уралу, определенно и без вариантов подписавшему себе смертный приговор, вне зависимости от исхода событий, мою девочку могут…
Я не думаю об этом.
Просто потому, что, стоит лишь тени подобных мыслей залететь в мою звенящую от напряжения голову, и сразу теряется где-то в подпространстве рассудительный и жесткий Сандр, а на его месте оказывается безумный зверь, у которого забрать то, что принадлежит ему. То, что для него дороже жизни.
Этот зверь не слышит слов, не видит препятствий.
Он способен просто уничтожить любого, кто встанет на пути. Способен прогрызть себе путь через кровь и боль. И именно потому он сейчас бесполезен.
Грызть надо будет потом.
Когда моя девочка будет в безопасности, надежно упрятана за семью замками. И я буду точно знать, что она — в порядке. Вот тогда можно будет выдохнуть, и, как в каком-то гребанном дешевом фмильме про оборотней, разодрать на груди слабую человеческую оболочку, выпуская на волю свое истинное “Я”. Своего зверя.
Этот город затопит кровью.
И все, от младенцев до беззубых стариков, будут знать, что нельзя трогать то, что принадлежит Симоновым.
Трогать — нельзя!
Смотреть — нельзя!
Думать в эту сторону — тоже нельзя!
Мне глубоко похуй, что будет со мной потом, и вообще — будет ли оно, это “потом”.
Похуй.
Моя девочка должна быть в безопасности.
И все должны накрепко запомнить основные правила жизни: никогда, блять, не трогать то, что принадлежит Симоновым!
Именно это предвкушение расправы и держит меня в тонусе.
Не дает сорваться раньше времени.
Все будет.
Но сначала — жизненно важное.
А потом — удовольствие.
Звонит телефон.
Сурен.
Перекидываю телефон Петровичу, не в силах сейчас связно выражать свои мысли. Вся связность ушла на разговор с Ликой.
— Да, приветствую… — он косится на меня, — он сейчас не может. Да, мы решаем вопрос.
Из трубки доносится матерный рев Сурена, осознавшего, что его дочь все так же в опасности.
