Ты меня понял?
Все понял Артур или нет, но из недостроенного кафе он выходил на полусогнутых. Армянин уже в курсе, что Спартак смог прогнать московскую братву, он знает, что шутки с ним плохи. Силы за ним нет, поэтому его бизнес на репчинском рынке заканчивается."
"Зато Спартак теперь может закончить свое дело. Теперь он будет достраивать собственное кафе. И рынок будет строить – во всех смыслах этого слова.
Он вышел на площадку перед кафе и увидел Мартына. Тот стоял у ларька, у открытой двери, через которую разговаривал с Юлей.
Весело ему, улыбка до ушей. Рядом с ним Бабай, рыжеволосый громила Тапыч, такой же здоровенный Марал. В руке у Мартына спортивная сумка, похоже, полная…
Не хотел Спартак собирать дань с торгашей. Не потому, что собирался лепить благородного Робин Гуда. Нет, он прекрасно понимал, что без денег ему с пацанами на рынке не удержаться. Рано или поздно появятся крепкие ребята с пушками, устроят бойню, вырежут всех знаменских, поставят на рынок своих бойцов. На силу можно ответить только силой, других вариантов не дано.
А для того чтобы обзавестись стволами, нужны финансы.
Но беда в том, что рынок оживал с трудом. Распугали людей бесконечные разборки, боятся они сюда ходить. Хорошо, что последние стычки происходили на пустыре, погромов на самой барахолке не было, поэтому свободных мест в торговых рядах уже не так много, меньше половины. Да и торговля идет достаточно бойко. Но все-таки Спартак хотел немного обождать, чтобы торгаши успели обрасти жирком. И еще он боялся распугать их поборами.
Но Мартын умел убеждать. Он привел столько «за», что Спартак вынужден был уступить. К тому же Мартын сам вызвался собрать дань.
Спартак не должен был оставаться в стороне, но только Мартын двинул свою «шляпу» по кругу, как появился Артур. С ним тоже требовалось провести работу, и Спартак лично взялся за это. Так что Мартын собрал дань без него. Времени у него на это ушло совсем ничего. И коробочка его, похоже, полным-полна. Даже на Юлю время осталось. И ему весело, и ей приятно…
Спартак нахмурился.
Умом он понимал, что Юля не могла изменить ему с Мартыном. Во всяком случае, после того, как он поставил ей жесткое условие. Но в душе раздраженно зазвенела ревнивая струнка.
Он не стал звать Мартына, дождался, когда тот сам заметит его, и, встретившись с ним взглядом, поманил к себе движением головы. Тот кочевряжиться не стал, хоть и с чувством достоинства, но все-таки поспешно подошел к нему. Улыбка с лица не сползла, напротив, стала еще ярче.
