– Я тоже хочу, – скромно шепнула Архипова.
– Завтра, маленькая, сегодня пока рано, – с сожалением вздохнул Широков и, коварно улыбнувшись, перекатился, прижав Майю к постели.
Архипова звонко рассмеялась. А его уже было не оторвать. Его пальцы в ее волосах. Жадный рот на изгибе изящной шейки. И ниже. Еще ниже, и еще.
Сладкая горошина соска под языком. И держать себя в руках все сложнее. Потому что сегодня он уже знает, какая она горячая и тесная там, внизу. Как жадно отвечает на его поцелуи, как прогибается навстречу его толчкам.
Вчера он всего этого не знал. Вчера было легче. А сегодня... Хотя, нет. Ложь. Вчера было хреново без нее. А сегодня, сделав ее своей, он счастлив.
Богдан замер, удерживая вес тела на локте, а свободной рукой заскользил ниже.
Она готова для него. Он видел это. Чувствовал. И пальцы дрогнули, огладив влажные складочки.
Ну что он за кретин?! Совсем мозги отключились. Ей же наверняка все еще больно. Всего лишь час назад он был первым у нее, брал ее на этих простынях, присваивал, делал своей.
– Ничего не бойся, – пробормотал Богдан и всем телом сдвинулся ниже.
– С тобой я ничего не боюсь, – разобрал он ее рваный выдох и приглушенный шепот.
Широков улыбнулся. Вот и замечательно. Вот и прекрасно.
И заскользил ртом по плоскому животу, а после – ниже.
Он негромко рассмеялся, когда ощутил, как Май сводит колени, как пытается его оттолкнуть. Но он уже все решил. И потом, это же невероятный кайф, чувствовать ее вот так, пить ее сладость, слушать ее протяжные стоны.
Она дрожала от его ласк, а он ощущал, как за спиной остаются все беды, все тяжкие мысли. Там остается прежний искалеченный Богдан Широков. А здесь и сейчас появляется новый, совсем другой человек. И все это для Майи. Благодаря ей.
– Я тебя люблю, Майя. Моя Весна, – заявил он, глядя в ее нереально голубые глаза.
Он ожидал чего угодно, но только не ее слез. Майя разрыдалась, громко, навзрыд, все еще дрожа под ним, всхлипывая.
– Нет, я понимаю, радости в этом мало, – усмехнулся Богдан, – но ты уж как-то смирись, красавица моя, что тебя любит настоящий монстр.
– Боже, какой же ты дурачок! – всхлипнула она и теперь уже рассмеялась, ладонями обхватила, оплела длинными ногами, крепко-крепко. – Мой любимый дурачок!
Широков стирал ее слезы губами. Смеялся. Болтал всякие глупости. И никак не мог остановится, не мог перестать прикасаться к ней. Майя ведь так и сказала: «любимый». И ночью тоже. Выходит, она любит его? Выходит, любит.
