Левка развел Вадима на второй аванс, среди бела дня напал кто-то. И все это в течение одной недели.
Я кошусь на Косогорова, совершенно спокойно потягивающего чай из своей любимой чашки с фазаном. Правое предплечье забинтовано, и перевязка топорщится из-под тонкой рубашки. Вадим левой рукой держит кружку и осторожно прихлебывает. И, кажется, млеет от каждого глотка.
— Вы хоть сегодня кушали? — заботливо спрашивает Анечка. — Или весь день на сухомятке?
— Да в клинике похлебал какого-то супа, — криво усмехается Косогоров.
— В понедельник уволю повара к едреной фене. Как для свиней готовит! А когда я прихожу на кухню пробовать, наверняка дает мне из другой кастрюльки, скотина. А сегодня просто в палату гадостную похлебку принесли… Но это и хорошо! У нас же лакшери, млять! А людям какую-то бурду вместо нормальной пищи даем. Хорошо еще, что эта сволочь мне сегодня на глаза не попалась. Прибил бы, ей богу!
— Тебе сейчас только кулаками махать, — улыбается как родному Пирогов. — Отдохни хоть пару дней. Охрану я обеспечил надежную.
К Галке тоже человечка приставил. А там разберемся, — сипит он негромко и, поднявшись, пожимает Вадиму руку.
Тот провожает его до двери, а вернувшись, предлагает как ни в чем не бывало.
— Пойдем, покажешь мне, как щенка устроила. Кличку хоть выбрали?
— Да, — киваю я, выходя из-за стола. — Бимка. Он уже понимает и откликается.
— Хорошее имя, — довольно говорит Вадим, загораживая дверной проем. Сам не идет никуда и меня не пропускает. — Олюшка, — шепчет он, стоит мне подойти ближе.
— Береги себя и Роберта, пожалуйста, — хрипло просит, проводя здоровой рукой по моим волосам. Пальцы свекра перебирают тонкие прядки, а затем медленно скользят по моей щеке. Я стою ни жива ни мертва. Хочу броситься ему на шею, но не смею даже тронуться с места. И только Анечкины шаги в коридоре заставляют нас очнуться от этого морока. Вадим убирает руку, пропускает меня вперед и что-то крякает неразборчиво. То ли от досады, то ли от боли.
Вслед за мной Косогоров, кряхтя, поднимается по лестнице.
Натужно сопит в две дырки, но идет молча. А в моей спальне с умилением смотрит на Роберта, потом на Бимку, растянувшегося на небольшом половичке.
— Дети. Спят, — улыбается благосклонно и, тяжело ступая, идет к себе. У самой двери останавливается и, почесав затылок, шепчет с сожалением. — А лежанку барбосу мы так и не купили.
— Можно завтра в город съездить, — еле слышно предлагаю я. — Я присмотрела в интернете лежанку.
— Нет, — мотает головой Косогоров.
