Днем еще рассмотрю, конечно, отмытый уголок, но мне кажется, это все-таки Шишкин.
Снимать полностью верхний слой с картин я боюсь. Тревожно за себя, за сына. Там на чердаке хранятся великие ценности. И если об этом кто-то прознает, запросто грохнет меня и Роберта. Во что я влипла на этот раз и по чьей вине?
Тереза! Гореть ей в аду синим пламенем!
Поехать в посольство и там посоветоваться? Или нанять адвоката?
«Молчи, молчи! — кричит чуйка. — Когда на кону такие бабки, предать может любой!»
Честно говоря, мне хочется с помпой обнаружить эти картины и сразу передать их обратно в музей.
Но зная англосаксов, этот вариант тоже из области фантастики. Вон, целый Британский музей набит ценностями, собранными со всего мира. Все, что попало в Соединенное Королевство, обратно не возвращается. Даже Розеттский камень.
«Молчи пока, — твердит мне чуйка. — Забудь на время! А лучше замажь уголок и развесь это убожество по стенам. А что такое? Папа рисовал! Единственная память!»
Чувствую, как только от одной мысли меня передергивает.
«Пусть валяются на чердаке, — думаю я. — Со временем любая проблема разрешится! Может, приедет Вадим и все разрулит?»
Сгинаюсь в три погибели от смеха. Меня реально трусит истерика."
"«Еще одна бессонная ночь обеспечена», — тяжело вздыхаю я и, справившись с накатившим отчаянием, выхожу в кухню. Пью воду прямо из графина. Пытаюсь выровнять дыхание и кое-как успокоиться. Гоню прочь мысли о Вадиме. За тот месяц, что я здесь, он ни разу не позвонил мне.
Даже малейшего беспокойства не выразил. Тяжело осознавать, что была для любимого мужчины лишь трофеем. Поймал птичку в клетку и рад. Вылетела, ну, что поделать?
Вадим выбрал сына и сейчас, наверное, во все лопатки старается закрыть уголовное дело. И попади ему в руки такие улики, он сочтет разумным избавиться от них. А этого никак нельзя допустить. Похищенное должно вернуться в музей, а вору придется выбирать. Объявить себя живым и сесть лет на десять, или до конца жизни косить под Гену Селищева.
Картины, найденные в моем доме, слишком весомое доказательство вины Кирилла. И если все провернуть грамотно, то Гена никогда не протянет руки ко мне и к моему сыну. Будет обходить десятой дорогой. И поделом…
Вернувшись в постель, я с умилением смотрю на сына. Тихонечко целую его в макушку и еле слышно шепчу.
«Роберт, солнышко, я не дам тебя в обиду…»
Пробую уснуть и в наступившей тишине явственно слышу хрип Берты. Бимка тут же оказывается рядом.
