Медицина здесь бессильна, он и на Страшном суде будет препираться с ангелами и хамить «прокурору», если вы понимаете, кого я имею в виду…
— Ну что ж, девонька, иди-кось поближе, — весомо произнесла бабка. — Я тя научу, как из мужиков правду клещами вытягивать. Щас мы ему трубку-то вставим…
Вася, вздрогнув, попятился ко мне, Назим вообще не подавал признаков жизни, ему и за печкой не дует. Вспыхнул огонь, затрещали свечи, забулькала разноцветная жидкость в колбочках, а наша специалистка по чародейству и колдовству, умело проткнув промасленную бумагу, запечатывавшую банку, быстро сунула туда стеклянную трубку.
Несчастный и пикнуть не успел, как был засосан внутрь, и ругательски ругался на нас, уже винтообразно прокручиваясь в змеевике. Слов слышно не было, но эмоциональная окраска повышенной крепости чувствовалась однозначно…
— Ну что, мил-человек, — задумчиво сощурилась Яга, — добром на вопросы отвечать будешь али огоньку с газами серными прибавить?
— Бабуль, он нас «волками позорными» обозвал, — безошибочно угадал я артикуляцию губ орущего возчика.
Олёна кивнула и молча прибавила огонь. Привидение уже явственно розовело, но в тот момент, когда колба едва не лопалась от жара, опытная бабка повернула какой-то зажим, выдернула пробку, и струя хлынувшего воздуха протолкнула несчастного в другой сосуд. Практически ледяной! Мне кажется, что я даже слышал, как он завизжал… А может, и нет, может, просто воображение распалилось.
— Чегой-то он там опять выражается, Никитушка?
— Э-э… если я правильно понял, то «козлы драные» и «фараоны египетские», «…колготки парижские!».
— Какие-какие — парижские? — не поверила Яга. — Нешто так и сказал?!
— Именно так, «колготки парижские!», — краснея, признал я.
Бывший гражданин Брыкин через колбу в знак подтверждения показал нам язык, начиная заметно синеть от холода.
— По-разному меня мужики костерили, и было порой за что, однако же совесть и патриотизм имели… Но чтоб «…парижскою» назвать?! Да при девке молодой, которая небось слов-то таких и в пьяных кабаках не слыхала!
— Может, он «коготок» имел в виду? — осторожно вступилась бывшая бесовка, но бабка была неумолима:
— Нет ему за таковое обзывательство моего сострадания.
Лей самогон, Олёнка! Лей, кому говорят!
Новая струя пара, ещё один пролёт в змеевике, чмокающий звук всасывающегося воздуха — и замёрзшее привидение оказалось в большущей банке, почти доверху заполненной мутным крестьянским самогоном.
