На миг высунувшийся Назим тихо сплюнул сквозь зубы, пробормотав: «А я так и знал пра него…» Вот это еле уловимое бормотание сработало как детонатор — Филимон Митрофанович открыл очи. И как раз в тот момент, когда бабкин кот в шестой раз накрепко присосался к нему усы в усы. Дьяк вскочил с лавки наскипидаренным лососем, всей мощью тощего тела откинув Митю к стене! Мат стоял такой, что мы все невольно пригнулись, зажав уши.
— Ах ты… зверюга озабоченная, да чтоб… оторвало да тебе же в…! А хозяев твоих… шибко умных… особо… неизвестно чем думающих… а потом ещё и… особенно участкового… и бугаю этому деревенскому тоже… ну и Яге без сомнения! Да и всему вашему отделению… и всей милиции вашей… как говорится… и… а туда же… да в довесочек!!!
Олёна, покраснев до корней волос, вдруг резко взмахнула кулачком, и легендарный скандалист всего Лукошкина вновь рухнул как подкошенный.
Мы облегчённо выдохнули. Свидетелей много, все свои, в случае чего спишем на «необходимые меры самообороны».
Обычное дело, с кем не бывает… Бабка молча шагнула к моей невесте и впервые, как равная равной, пожала ей руку. Точка соприкосновения найдена — дьяк.
— А ить небось ежели б я, к примеру, так против рядового гражданина поступить угораздился, — начал было резать правду-матку наш знаток психоанализа, но углублять тему не стал. Нас трое — он один, а если приплюсовать кота и домового, то и подавно.
— Ты бы, соколик, лучше плесканул водичкою на Филимона Митрофановича, — вежливо попросила Яга. Ну Митю вы знаете, его только попроси — мгновением позже дьяку на голову выплеснулось полсамовара! Остывшего, разумеется, мы ж не Пиночеты…
— А я на вас… в суд подам, — открыв глаза, возвестил мокрый как селёдка дьяк. — Нет моего терпению больше, антагонисты глумливые…
Моя домохозяйка ещё раз глубоко вздохнула и уже сама засучила рукава.
Я чуть не зажмурился, но она лишь подошла к шкафчику, достала зелёную бутыль, налила рюмку водки и, поставив на жостовский поднос, собственноручно поднесла дьяку. Что конкретно Яга прошептала над рюмкой, я не слышал. Митя мог, он ближе стоял, но если чего и заметил, то быстро прикрыл рот. Умнеет на глазах!
— Уж ты не серчай, батюшка, смени гнев на милость, — едва ли не в пояс поклонилась наша бабуля.
