— А грамоты? — он подходит к стене, рассматривая награды за победы в литературных конкурсах. — Тебя тут целая стена славы, Кошка.
— Перестань, — бормочу я, нервно поправляя волосы. — Это всё было давно. Это стена славы моей мамы, скорее.
Он поворачивается ко мне и вдруг медленно подходит ближе. В его глазах появляется тот самый блеск, от которого у меня внутри всё сжимается. Я успеваю моргнуть, прежде чем понимаю, что он уже совсем рядом.
— Знаешь, Кошка, — его голос становится чуть ниже, и он смотрит на меня так, что я уже не могу отвести взгляд.
— Эти грамоты — это здорово. Но мне больше нравишься ты.
— Ты что…. — начинаю я, но голос срывается, потому что Мирон уже наклоняется ко мне, притягивая меня ближе к себе. Его руки уверенно ложатся на мою талию, и я чувствую, как по телу разливается тепло.
— Перестань, — выдыхаю я, но это звучит слишком слабо, чтобы быть настоящим протестом. Внутри всё переворачивается, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно.
— Я только начал, — шепчет он, его губы уже почти касаются моих.
— Мы же…. тут мои родители. И гости…
Я стою, словно приклеенная к полу, и сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь дом. Но перед тем, как я успеваю сказать что-то ещё, Дорофеев прижимает меня к себе, его губы касаются моих, и вся моя решимость тает, словно лед на солнце.
Мы стоим посреди моей девичьей комнаты, окружённые книжными полками и старыми грамотами, но мне кажется, что весь мир сужается только до нас двоих. Мирон целует меня так, что внутри всё горит, и мои руки на автомате тянутся к его шее, чтобы прижать его ближе.
— Знаешь, — шепчет он между поцелуями, — мне определенно нравятся твои книги. Но ты — лучшее, что есть в этой замечательной девичьей обители.
— Да ладно тебе, — усмехаюсь я, хотя внутри всё ещё пылает.
— Ты, кажется, мне кое-что должна за эту милую поездочку, помнишь? — мурлычет на ухо, а рука ложится на плечо и мягко, но настойчиво надавливает.
29
Мирон, не отрываясь от меня, мягко, но настойчиво прижимает меня к себе.
Его руки уверенно обнимают меня за талию, и я чувствую, как всё внутри напрягается, будто каждый нерв натягивается.
Он смотрит на меня, и в его глазах читается жгучее желание. Как будто он никогда ничего не хотел сильнее.
Но здесь, в моей комнате, в доме родителей, всё ощущается по-другому — слишком рискованно и… слишком захватывающе.
— Ты чего? — шепчу я, пытаясь найти остатки здравого смысла, но это получается так неловко, что сама удивляюсь.
