— Шустро.
— Чего? — смотрит с удивлением.
— Того, — влепляю подзатыльник. Лёгкий, для проформы. Но чтобы осознал, что батя не шутит. — Извинился, я сказал.
Все три училки задерживают дыхание. Кошка моя вообще глазищи вылупила.
— Ну Мирон Максимович, — смягчается директриса. — Хорошо, что вы реагируете, но всё же давайте как-то словами. Без рукоприкладства.
— Ты не понял? — смотрю на Игоря. И теперь он уже по взгляду понимает, что игры закончились. Вытягивается, делает морду попроще, брови сдвигает и мямлит извинения Кошке.
Она как-то дёргано кивает в ответ.
— Любовь Андреевна, — обращаюсь к ней, максимально вкладывая пиетета в голос и глядя ей прямо в глаза. — Я от всей души прошу прощения за…. своего сына. Мы что-то можем сделать, чтобы сгладить ситуацию?
Бля, кажется, дружище всё же оживает. Ну хрен знает, почему.
Хочет он эту Кошку.
Училку, ха-ха.
Сколько блядей на нём перескакало, а теперь училку подавай.
Ладно, дружище, думаю, что-нибудь мы придумаем с этим."
"— Нет, этого достаточно, — говорит слегка севшим голосом.
Мне даже кажется, что она вот-вот задрожит. А потом поворачивается к директрисе и на одном дыхании выдаёт: — Конфликт исчерпан, Марина Викторовна. Извините, мне нужно идти. Дети ждут.
И почти пулей вылетает из кабинета.
Беги, Кошка, беги. Далеко не убежишь — мой дружок запал на тебя.
8
Люба
— Всегда было интересно, скелет настоящий? — раздаётся сзади, и я аж подпрыгиваю от неожиданности. — Не, сейчас-то я знаю, что нет, но раньше думал, что реально человеческий.
Резко оборачиваюсь и смотрю на незваного гостя. Дорофеев-старший стоит в дверях и смотрит на меня снизу вверх.
Почему снизу вверх? Да потому что я взобралась на стремянку, чтобы достать чистые ватманы из самых высоких антресолей над доской.
И теперь надо как-то спуститься. А в присутствии орангутанга мои ноги почему-то отказываются стоять твёрдо и устойчиво.
— Что вы здесь забыли? — спрашиваю строго и, вцепившись в стремянку максимально крепко руками, осторожно сползаю вниз.
— Как что? Пришёл подробнее узнать, как учится мой сын. Я же имею на это право? — нагло выгибает бровь.
Ясное дело, зачем же ещё. И не выгонишь же!
— Мне пока нечего сказать, — складываю руки на груди. Между мною и орангутангом мой учительский стол, и это даёт мне хоть какое-то разделение границ. Потому что, кажется, этому Дорофееву неведомо о них в принципе. — Ваш сын был сегодня на моём уроке в первый раз.
