Она попыталась что-то сделать с этим комом, попыталась «продышать» его, но ком так и сидел в горле, пока не начал вытекать из глаз водой. Юля сидела, боясь пошевелиться, изо всех сил сдерживая воду, которая, как назло, все текла и текла – ком оказался большим.
– Ничего, ничего, девочка, – тихо сказала Марта Рудольфовна. – Ничего.
Она наконец позволила себе откинуться на спинку стула и расслабиться. Оказывается, все это время она чувствовала себя напряженной, как… Она поискала удачное сравнение. Нить? Струна? Скорее рыбак, ждущий крупную рыбу, заведомо зная, что леска не выдержит и оборвется.
Или у него самого не хватит силы в трясущихся руках, чтобы удержать удилище. Как, собственно, и произошло.
Снизу шмыгнули носом."
"«Наверное, оно и к лучшему… Никудышный из тебя кукловод, умная Марта. Подсунула девчушку Мансурову, решила, что используешь ее, как марионетку, а марионетка-то вот она – плачет, бестолковая, живыми слезами. А теперь скажи-ка, дорогая, как на исповеди: безразличны тебе ее слезы? Нет? Вот то-то и оно».
– Под зеркальным шкафчиком в ванной комнате нынче вечером будет бал, – сообщила Марта в пространство. – Плесень празднует прирост колонии и чествует виновника демографического взрыва. То есть – тебя. Твоя тряпка появлялась там хоть раз за то время, что ты убираешься?
Шмыганье прекратилось. Потом Юлька заговорила, и голос у нее был почти веселый:
– Я протру, Марта Рудольфовна, честное слово!
– Сделай милость. Пока микроорганизмы не понесли тебе подношения в благодарность за разведение сырости.
Юлька вскочила, собираясь выйти, и тут на нее что-то нашло. Нож для очистки фруктов лежал рядом, на столике, откуда его забыли убрать, среди сочных, уже начавших портиться желтых груш. От них пахло кисловатой сладостью, и Юльке отчего-то представилось кладбище. Она потянулась к ножу, зажала его в руке, ощутив тяжесть короткой холодной ручки и рельеф узора.
На комнату опустилась темнота, но видела Юлька прекрасно, особенно пробор на голове сидящей старухи и ее белую, как штукатурка, шею.
Окно с красным клочком в нижнем углу казалось выходящим не во двор, а в соседнюю комнату, такую же темную, как эта гостиная.
Осторожно, стараясь не задеть столик и не рассердить Конецкую, она обошла ее и остановилась за спиной Марты Рудольфовны.
– Что? – спросила та, оборачиваясь. – Что ты там делаешь?
И тут щелкнул замок наружной двери. Обе – и Конецкая, и Юля – одновременно посмотрели на темный провал приоткрытой двери.
