Пусть вы умная, много повидавшая, пусть вы сделали меня такой, какой я бы хотела быть, – все равно я вас не-на-ви-жу! НЕНАВИЖУ!»
Юлька с небывалой решимостью распахнула дверь в гостиную. Конечно, ведьма сидела там – правда, не с книгой в кресле, как ей представлялось, а на стуле возле окна и отчего-то сгорбившись. Так странно было видеть ее с поникшей спиной, что Юлька затормозила с разбегу, уже понимая, что ошиблась и ссора с Мурашовой, если она и случилась, выглядела вовсе не так, как ей казалось. Заморгав, она остановилась посреди комнаты, и все слова, которые она готовилась выпалить, застыли у нее на губах.
Конецкая даже не подняла головы. Не спросила, как прошел сеанс у Мансурова, не бросила одну из своих едких фраз, не оглядела ее снизу доверху внимательными черными глазами, готовясь заметить любой недостаток в Юлькиной внешности. Как сидела, так и осталась сидеть, сложив руки на коленях.
«Вот оно! – кольнуло Юльку. – Ей плохо!»
Ненависть ее сменилась чем-то другим, не выразимым словами, темным и мстительным.
Не совсем то, что требовалось, но зато какой шанс! Когда еще унизить ведьму, как не в тот момент, когда она сама беззащитна и не сможет ответить? Восторжествовать над ней, столько времени державшей Юльку в загоне, сказать что-то такое, от чего она окончательно ссутулится и больше не выпрямится. «Что же, что же… – судорожно соображала она. – Что-нибудь про возраст? Точно! Женщин это всегда задевает. А еще об ушедшей любви, которая, наверное, давно уже тлеет в могиле…»
Юлька сделала шаг вперед, остановилась перед старухой, вскинула голову.
– Что, Марта Рудольфовна, – с залихватской небрежностью спросила она, – мужчину не поделили с подругой тридцать лет назад? А сейчас вспомнили о былом и накатили воспоминания, да?
Старуха подняла на нее усталые глаза, показавшиеся Юльке бесцветными.
– Дура ты, – негромко сказала она. – Маленькая дурочка.
Юльку окатило жгучим стыдом – не от слов, а от усталых глаз Конецкой, страшных и больных, словно она жила на свете не семьдесят, а сто семьдесят лет, и от самой себя, небрежно бросающей омерзительные, пошлые слова.
– Марта Рудольфовна, простите меня! – сказала она сдавленным голосом и опустилась возле ее ног. – Ради бога, простите…
Та молчала. И вдруг подняла руку, провела по Юлькиной голове, пригладила ей стриженые волосы.
От ее жеста, от этой неожиданной ласки у Юльки в горле из ничего образовался ком – жесткий, шершавый, колючий, как сухая трава, он не сгладывался и не выдыхался.
