– И ребенка этого, если она его родит, воспитывать тоже не собираюсь. Никого у меня нет дороже, чем вы. И не будет.
Сын смотрел на него: долго, выжидающе. Леша понял, что он нуждается в каких-то его словах, может, обещаниях…
Он не знал, что именно сказать. Просто сбросил с себя все – мешающие откровенности оковы, страх быть отвергнутым… и, обнажая душу, проговорил:
– Я, конечно, не был идеальным отцом. И мне жаль, что единственный пример, который я тебе подал – это то, как не нужно поступать, как не следует жить.
Но это тоже… наука, хоть и горькая. И я надеюсь, что ты никогда не будешь таким, как я. И я сделаю все, чтобы однажды ты с гордостью снова назвал меня своим папой. Даже если на это потребуется целая жизнь.
Кирилл молчал. Но в глазах его, впервые за все последнее время, медленно таял лед.
Леша сделал шаг вперед, и, подавив легкое сопротивление, обнял сына.
– Я люблю тебя, – произнес сдавленно ему на ухо. – Каким бы дерьмовым отцом я ни был, помни главное – я люблю тебя."
"Понимая, что сейчас следует отступить и оставить сына наедине с его мыслями и чувствами, Леша разорвал объятия и зашагал вниз по лестнице, в глубине души надеясь, что Кирилл окликнет, позовет…
Но он молчал.
Но в этом молчании все же была надежда.
***
Вот и все.
Эта короткая фраза била по вискам, когда шаг за шагом спускался вниз по лестнице. Он вдыхал ее вместе с воздухом, выдыхал обратно в отчаянном, но немом крике…
Вот и все…
Конец. То, чего он так боялся, то, чему пытался всеми силами сопротивляться, все же случилось.
И некого было в этом винить, кроме себя самого.
Конец…
Страшное, безнадежное слово. И никак не получалось поверить, что когда-нибудь еще в этой жизни сможет стать счастливым.
Леша знал: он до конца своих дней будет жалеть об ошибке, которая разрушила все.
Он вскинул голову, взглянул на темнеющее небо над собой…
И понял: нет, это еще не все. Он должен сделать для Киры одну очень важную вещь, пусть даже она не просила, пусть даже ей это уже совсем не нужно…
Он подошел к своей машине, нырнул внутрь и завел двигатель.
А на соседнем сидении с ним невидимой, немой тенью устроилась пустота.
***
Он подъехал к дому, где теперь обитал, когда уже почти стемнело.
Но надвигающаяся темь не спугнула вечную стражницу подъезда – пожилую женщину, которую он нередко замечал на скамейке, пристально наблюдающей за всеми, кто входил и выходил из дома…
Именно она и была ему сейчас нужна.
– Добрый вечер, – начал было вежливо, но его грубо перебили.
