Я сидела у компьютера, приводя в порядок мысли и записи, обложившись справочниками и держа под рукой телефон.
С Марино в эти дни мы не виделись и встретились только в понедельник утром на железнодорожной станции Стэплз-Милл-роуд. Было темно и ветрено, но воздух согревало теплое дыхание двигателей. Пахло маслом. Мы прошли между двумя поездами, отыскали свой вагон и, заняв места, возобновили начатый на станции разговор.
— Доктор Мастерсон оказался не из болтливых, — сказала я, осторожно опуская на пол дорожную сумку.
Разговор с психиатром Эла Ханта состоялся накануне. — По-моему, он помнит его гораздо лучше, чем готов признать… И почему только мне всегда достаются сиденья со сломанной подножкой?
Марино широко зевнул, не потрудившись, разумеется, прикрыть рот, и опустил свою подножку. У него все работало. Поменяться местами он не предложил. Если бы предложил, я бы согласилась.
— Так сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Рановато для психушки.
— Да. Тяжелая форма депрессии.
— Я так и подумал.
— То есть?
— Такие всегда в депрессии.
— Какие такие?
— Ну, скажем так: пока я разговаривал с парнем, слово «гомик» приходило на ум чаще обычного.
Я подумала, что слово «гомик» вообще не выходит у Марино из головы, когда он разговаривает с теми, кто не похож на него.
Поезд плавно, тихо и почти незаметно, как лодка от пирса, отошел от платформы.
— Жаль, что не записала разговора. — Марино снова зевнул.
— С доктором Мастерсоном?
— Нет, с Хантом. Когда он завалился к тебе в гости.
— Теперь это уже не важно.
— Не скажи. По-моему, парень чертовски много знал. Хотел бы я с ним потолковать еще разок.
Сказанное Хантом имело бы значение, если бы он не повесился, а его алиби не было бы стопроцентно непробиваемым. Полиция только что не разобрала дом на кирпичики. Ничего, что связывало бы Эла Ханта с убийством Берилл Мэдисон и Кэри Харпера, обнаружить не удалось. Более того, в первом случае Хант обедал с родителями в загородном клубе, а во втором ходил с ними же в оперу. Полиция проверяла показания — Ханты говорили правду.
Вагон тряхнуло, потом качнуло. В темноте злобно свистнул гудок. Мы катили на север.
— Это все из-за истории с Берилл, — бубнил Марино. — Хочешь знать мое мнение? Он настолько отождествлял себя с убийцей, что начал потихоньку сходить с рельсов и, когда понял, чем это пахнет, полез в петлю.
— У меня другое мнение. Думаю, Берилл открыла старую рану. Напомнила ему о том, что он не способен иметь отношения с женщинами.
