– Сколько лет твоему сыну?
– Девятнадцать, – ответил я, наблюдая, как меняются эмоции н ее лице.
– И он один у тебя? То есть…
– Да. У меня нет родных детей, – опередил догадки мышонка.
Она замялась, подбирая слова.
– Ты не хотел?.. Или у вас не получалось?
Я втянул носом воздух, подняв взгляд к потолку, где пар рисовал размытые узоры.
– Я – хотел. Когда-то очень хотел. Но не сложилось.
Надя понятливо кивнула и легла щекой мне на грудь. Больше вопросов не последовало. Но я уважительно отнесся к этому молчанию – ей нужно было время, чтобы переварить услышанное.
Вечер незаметно перетек в ночь. После ванны я утянул мышонка в спальню, где допоздна выбивал из нее сладкие стоны. Простыни сбились в ком, тело покрылось потом – я мучил Надю с каким-то яростным упорством, будто хотел выжечь то, что могло беспокойством засесть в ее маленькой головке.
Мое прошлое, каким бы тяжелым оно ни было, действительно не имело значения. Я ставил в приоритет настоящее. А в моем настоящем был место только для одной женщины.
"
"После долгой близости Надя уснула почти мгновенно, свернувшись на моей груди. Ее ресницы дрожали во сне, рука безвольно лежала на моем плече. А вот я не мог сомкнуть глаз. Мысли о сыне заныли под ребрами, острые, как осколки. Я созванивался с Адрианом несколько раз, но он то был на сборах альпинистов, то в суете студенческой жизни, и мы как-то не дошли до важного разговора о его неуемной матери. Однако я хорошо понимал: этот гештальт нужно закрыть.
Убедиться, что Ольга не навредила нашему сыну – ни словом, ни делом.
В какой-то момент я поднял голову, бережно переложил Надю на подушку и бесшумно поднялся с кровати. Натянув штаны, схватил телефон и вышел в гостиную. За панорамными окнами мерцали огни ночного города, холодные и далекие. В Мюнхене было еще не слишком поздно, но я переживал, что Адриан не ответит. Напрасно
– В последнее время у меня появилось чувство, что ты обанкротился, – бросил он вместо приветствия, и я услышал ухмылку в его голосе.
– Да что ты. С чего вдруг? – отозвался, усмехнувшись в ответ.
– Что-то времени у тебя много свободного стало. От скуки мне названиваешь?
– Ну окей, пока… – начал я, притворно обижаясь.
– Ладно-ладно! Это шутка. Немецкая. А у них тут, сам знаешь, пап, с юмором плохо.
Я невольно улыбнулся, прислонившись лбом к прохладному стеклу.
– Как дела в Гитлерстане?
– Стабильно. По-европейски, – ответил сын с легкой иронией.
