- Может, не стоит? Она сильно пострадала и если ты сейчас к ней придешь, она может соваться в истерику.
- Откуда ты знаешь? – Рустам посмотрел на Самиру с удивлением.
- Ну, как бы тебе сказать, - замялась сестра и посмотрела на свои руки, - короче, я спровоцировала ее недавнюю истерику, когда пошла выяснить, кто дал ей травки.
- Самира, - с укоризной протянул брат.
- А что ты хотел? – возмутилась женщина. – Чтобы я спокойно сидела, зная, что она тебя травила? Если уж на то пошло, ты здесь благодаря ей.
- Я здесь, потому что сам виноват.
- Надо же, - Самира вскинула брови. – Как мы заговорили!
- Я решу, что делать. Можешь не переживать, - отрезал Рустам. – Ты и так много сделала.
В одиночестве есть своя прелесть. Никто отвлекает и не мешает думать, вспоминать, анализировать прошлое и корить себя за неправильные решения. В последнее время самобичевание, как правильно заметила Самира, стало излюбленным занятием Рустама. Он снова и снова возвращался на три года назад, в тот день, когда впервые встретил Томирис.
И опять услышал запах и голос той молодой женщины, которая сразу же завладела его вниманием. А потом все случилось быстро: страсть, неконтролируемое желание, похоть, ощущение вседозволенности, безнаказанности, второй молодости. Последнее оказалось мнимым. Теперь, разобравшись в себе, он это понимал.
Но что еще он четко понял, так это то, что действительно любил и продолжает любить их обеих. Как бы сверхъестественно, странно, дико это не звучало, но так он чувствовал. Две женщины зажала в тиски его сердце.
Одна– верная, добрая, умная, родная и понятная. Другая – яркая, страстная, взбалмошная и как оказалось, опасная, роковая и лживая. Ту первую он уже навсегда потерял. Рустам увидел это по ее глазам и жестам, когда он взял в руки ее ладонь, а она одернула ее. Она больше не смотрела на него с восхищением, и он понимал, что свою любовь она уже дарит другому. И сейчас мужчина понимал: он ошибочно верил, что Айлин, в чьей любви он не сомневался, примет эту его чудинку – полиаморию.
Этим термином он и объяснил бурю в своей душе.
Теперь предстояло поговорить со второй. А это сложнее всего, ведь Рустам все еще чувствовал свою вину за то, что с ней случилось. Он уже все знал о ребенке, которого не будет, и горечь от потери затопила в тот момент его больное сердце. Потому что опять он считал себя виноватым в смерти невинной души.
Рустам уже мог понемногу ходить. Как только он более или мене окреп, он пошел в другое отделение, где лежала Томирис.
