Дышал через раз, рубашка промокла от дождя, и сковывала движения. Словно кто-то перекрыл вентиль, подающий кислород. И я шумно выдохнул.
Что говорить? Ведь нужно что-то сказать? Как обратиться? И к кому? Кто выслушает меня? А кто ответит?
Вопросы дикими пчелами роились в моей голове. И, кажется, будто мозг вот-вот взорвется от напряжения.
Я шагнул ближе к центру комнаты. Прикрыл лицо ладонями, судорожно втянул воздух носом. Ноги подкосились, словно кто-то ударил сзади. И я упал на колени, не чувствуя больше опоры.
– Сам…. Сам искуплю! Ее не трогай! – прошептал я, не понимая, к кому обращаюсь, не ожидая ответа, не надеясь на помощь.
Я готов был торговаться: жизнь за жизнь. Пусть ОН лишит меня всего, только бы Тоня жила. Только бы ее сердце билось и исправно работало целую вечность.
Не знаю, сколько времени я простоял вот так: на коленях, в центре церквушки, не зная ни единой молитвы, но молясь Всевышнему. Но кто-то коснулся моего плеча, и я открыл глаза.
Старушка в цветастом платке обхватила мою ладонь старческими пальцами и вложила какой-то предмет.
Сжала мои пальцы в кулак.
Старческие глаза смотрели на меня так, словно знали обо мне все. Каждый проступок и каждую неудачу.
– Ступай с Богом! – старушка отступила назад, а я взглянул на свой сжатый кулак.
Обычный крестик на белой веревке грел кожу в самом центре ладони. Он словно вселял надежду в мою черную душу.
Я кивнул. И подскочил на ноги.
Путь до больницы оказался короче. Я мчался, не замечая ничего вокруг.
Мне казалось, что не видел Тоню целую вечность. Душа рвалась к ней. Металась загнанным зверем к клетке.
Я перескакивал через ступени, словно все черти Ада гнались за мной.
И выдохнул лишь тогда, когда оказался перед дверьми палаты.
Пустой палаты.
– Нет! Нет-нет! – прошептал я, сжимая голову в отчаянии.
Как я мог опоздать?! Как?!
– Ее увезли на операцию. Все хорошо. Все будет в порядке! – торопливо заговорила Дарина, опустив ладонь на мой сжатый кулак.
– Куда? – выдохнул я.
Дарина кивнула в сторону дверей, у которых дежурили мои парни. И я вновь сорвался с места.
То же стекло. Те же врачи вокруг моей Тони. И то же бледное, нежное личико.
У меня не было сил, чтобы бороться с отчаянием. Мой организм был на пределе. Но я прижался лбом к прохладному стеклу и не сводил глаз с хрупкой фигурки по ту сторону стекла.
Вечность, сотканная из мук и страха. Никогда я не испытывал такого жуткого ужаса, как сейчас.
